Почему я не профессор философии?

Чтобы понять, я пишу о непредставимом/невыразимом, прибегая к словам, которые сами нуждаются в уяснении/до-уяснении... Таким образом, мышление не есть схватывание и не есть само-схватывание мысли/мира ни в качестве субстанции, ни в качестве атрибута... Но, что же в сухом остатке — основание, чья подоснова — безосновность...

Основание заливает под себя фундамент, становясь тем, что оно суть — становящимся само-обоснованием.

Но, чтобы стоять на своём, основание, как мышление о себе, в-себе и для-себя, должно проблематизировать, как форму само-становления (затвердевание), так и его содержание (твердь). Но методология само-становления, как само-схватывание само-обоснования в структуре ничто, есть мысль, которая, как притворно-сущее, не может быть помыслена, а, следовательно, не может бытийствовать/ничтожиться как явление и предмет.

Что же есть основа? Что подкладывает себя под вещь или идею? Что предлежит всякому становлению, если, как выясняется, основание — безосновно?

Предположим, что предельное основание, подлежащее, собирающее на себе все виды сказуемого, есть задержка в структуре мысли, оттягивающая либидо, не позволяющая эросу разлиться в полнокровном акте. И эта пауза, чреватая инволюцией, есть то, что мы называем — Rapid.

Таким образом основание — есть эротическое удовольствие от бездействия, которому Бытие-Ум/Нус-Небытие придаются в Тринокуляре. Отсюда лемма: всякое становление, поставленное на паузу, есть вечность, бесконечность, абсолют.

Таким образом, основание есть «становление (Werden)», но в-себе и для-себя, непосредственное опосредование, — то, что обосновывается тем, что подвергает ревизии самостановление. Эта ревизия ревизии, коррелирующая своё «иное» со своим «инобытием», ведёт к «снятию (Aufheben)», отрицанию отрицания, по Гегелю, с последующим «сохранением (Aufbewahren)» того своеобразного, что фундировало, а ныне изгнано как паршивая овца из стада.

Основание — исток всего, что «есть» и прибежище всему, что «сбылось». Неверно считать, что основание — то, что предшествует бытию и небытию. Основание не акциденция и не модальность. Основание ставит себя на трансцендентальную позицию, но не сводится к становлению в-себе, хотя внутренне основание флуктуирует, о чём, однако, нельзя знать.

Если бы основание сводилось к самостановлению, к суверенности, — лучше сказать: только лишь уповало на это самостановление, — я бы взял под козырёк Гегелю, чьё «становление» расщепляется на категории «уничтожение (Vergehen)» и «возникновение (Entstehen)», и которое порождает категорию «наличное бытие (Dasein)». Я же понимаю беспредельную «первооснову (Urgrund)» не как Бытие элеатов, не как Ничто́ Горгия, не как абсолютный Субъект Фихте, Шеллинга или Гегеля, не как Сверхчеловека Ницше, не как Единственного Штирнера, но и не как Бога схоластов, мистиков, исихастов и философов. Так как же следует понимать первооснову? Как – становление, поставленное на паузу. И в этом рапиде, в этом бездействии, длящемся вечно и бесконечно, Бытие-Ум/Нус-Небытие сбрасывают с себя ветхие одежды субстанций, субстратов, субъектов, предикатов, чтобы окинуть своё бытие/ничтожение глазами абсолютного субъекта, того, что Плотин нарёк безличной, неизменной и сверхсущностной реальностью, неизменной трансценденталией, или Единым, а мы назовём - «Что-Ни-Что».

Основание и самообоснование — одно. А поскольку мысль и ничто едины, то основание тождественно ничто. То, что поднялось в своём развитии до мысли, то обосновало себя, вернее — ввело себя в само-обосновывающее полагание, т.е. в схватывание себя как именно бытия, небытия, обоюдного.

Как закон или подзаконный акт (constituere/regulare), основание полагает сущему бытийствовать, а ничто ничтожится. Основание задаёт меру сущему относительно его бытия, а не-сущему — относительно его небытия. Сущее исчислено (Durchrechnung), но и у не-сущего отрицательное сальдо, т.е. в-себе Ничто́ знает о какой недостаче идёт речь. Обе бухгалтерии (апофатическая/катафатическая) размещены на одном этаже.

Основание — инвариантно, т.е. неизменно и независит от динамики сущего/не-сущего, но в-себе оно флуктуирует. И в самом деле, опора сама опирается на твердь. Так основание шунтирует свои сосуды, чтобы тромбы не закупорили кровоток. То, что кажется единым, неизменным, одним, содержит целую армию гастарбайтеров. Но внутренняя кухня основания заперта на замок априори.

Нет основоположения, исчерпывающего предикаты основания. Но, если отбросить формальности, то, что мы называем основой, под-основой, предельным основанием идей и вещей, есть: во-первых, проблематическое понятие; во-вторых, теоретический принцип, требующий отбрасывать все подходы, пригодные там, где речь идёт о сущем, уме и не-сущем, взятых порознь. Таким образом, становление, поставленное на паузу, есть бесконечность в точке, и точка, растягиваемая вечно и беспредельно, что есть мышление в-себе или —ТРИНОКУЛЯР.

По сути, мы имеем дело с безосновной бездной (Ab-grund), которая бессодержательна и бессубстратна как сущее, брошенное на разделочный стол мясника без сертификата соответствия, — поди, разберись филейная это часть или антрекот. Здесь и возникают вопросы: что же на самом деле трансцендирует из сущего/не-сущего, что выходит за их границы, чтобы стать существенным сущности? Что удостоверяет предел всякой вещи, за которым субстантивно и каузально она исчезает? Где пролегает водораздел между изоморфным и аморфным? И действительно ли основание — шарманка с раз и навсегда заведённым мотивчиком? Прежде, чем ответить, разъясню фразу: «основание заливает под себя фундамент, становясь тем, что оно суть — становящимся самообоснованием». На первый взгляд выражение абсурдно. И в самом деле, зачем класть фундамент под фундамент? Разве, спросят, основание не фундирует само по себе, как уже неким образом скреплённый цемент? Основание есть сущность и существование в их единстве. Но сущность не становится: она дана как судьба, рок, непреодолимая сила. Сущность есть внутренняя форма вещей, их эйдос, указывающий, что есть вещи, почему и на каком основании они бытийствуют так, а не иначе. Всё так, и не так. Ведь основание — не документация по выпечке хлеба, и не идея, которая виртуальна, обретается в уме пекаря, витает над печью в виде «бабушкиного рецепта», который предписывает сущему вспахать себя, засеять, срезать колосья, обмолотить, замесить на дрожжах тесто и сунуть в печь. Основание не подрумянить до хрустящей корочки и не выложить на стол в виде каравая. Основание — и пашня, и хлеб, и пекарь, и насыщение, — и всё это свёрнуто в-себе, но не предписывает вещам бытийствовать/ничтожиться как геном повелевает жёлудю стать дубом. Основание опосредуется лишь основанием, когда в переносе (контр-переносе) латает собственные дыры и укрепляет фундамент.

Основание не вещь, не субстанция, не идея, но — зазор между вещью, субстанцией, идеей. Чем он заполнен? Каузацией/казуацией, детерминизмом/индетерминизмом.

Чтойность — существенное сущности бытия; за-ничтойность —существенное сущности небытия.

И в самом деле, говоря о со-положенности сущего и не-сущего, мы имеем дело с высшим двуединством «Что-Ни-Что», где первый член [«что»], — то, что Гегель называл «чистым бытием [вообще] (das reine Sein)», — соположен со вторым членом [«ни-что»], взятым без предикатов как «ничто́ (Nichts)», т.е. как созидающее, продуктивное отрицание. В гегелевском «становлении» бытие и небытие взаимопереходят одно в другое через предикатную связку «бытие есть ничто́». Но основание не тождественно себе. Всё устремляется к истокам, но останавливается на полпути. Причина лежит в противоречии между незыблемостью и целостностью (бытие) и становлением (Ничто́). Диалектика их борьбы и единства хорошо изучена. Таким образом, если искать концепт, со всей полнотой отражающий идею основания, которую я приемлю, то это вещь для себя, с той лишь разницей, что я наделяю её умом и инстинктом/волей, которые Кант отнёс бы к аргументам теологии. Отсюда потребность в обосновании всеобща, и если есть что-то, что служит источником себя доподлинно, то это Бог. Всё, что упорствует в бытии и Ничто́, рано или поздно поворачивает глаза зрачками внутрь, что есть рефлексия себя или самообоснование. Но только Творцу под силу обосновать Себя абсолютно. Тварь лишь тупит взор. Но одно дело видеть, другое — увидеть.

Верно, что нет ничего, кроме «зыбучего песка безнадёги», что безосновность — единственная постоянная и универсальная величина.

Как сапожник живёт без сапог, так и основание — без обоснования. Знание тогда истинно, когда талая вода сущего («продуктивная, производящая сила (natura naturans)», просочившись с поверхности к основанию («пластичной, воспринимающей основе (natura naturata)», цементирует «зыбучий песок безнадёги». Зачем? Чтобы, затвердев и окостенев, основание не затрещало по швам.

Основание — не начало и конец, а безвременье, которое выносится прежде сущего, поставляется перед ещё не зачатой, не выношенной и не изгнанной вещью, как свёрнутое в себе мышление, как мысль, которая не становится persona не по причине бесчувствия или косности, а в силу недоразумения.

Ясно, что имманентное ставится на фундамент. Но что есть фундамент фундамента? Оставим в покое прорехи в границе, отделяющей сущее от сущности, и зададимся вопросом: как вообще возможно фундирование? Ответить на него сложно. Вопрос из той же серии: как трансцендентальное трансцендирует, и какой фундамент основание заливает под себя? Предположу, что основание — тот пеленальный столик, на который трансцендентальные способности кладут трансцендентальный объект, чтобы вещь, проклюнувшаяся из Ничто́, стала трансцендентальным предметом. Основание не конвенция - status quo ante bellum. Основание само нуждается в основоположении, поскольку, будучи проблематическим понятием Канта, стремится преодолеть безосновность в-себе и в процессе самодвижения. Можно сказать, что внутри основания всё клокочет. Трансцендируя, основание опознаёт себя в бытии-уме/нусе-небытии, схватывающих себя обоюдно как своё иное. И тогда говорят: мир тринокулярен по причине со-глядатайства.

Основание первоначально и безусловно полагает своё собственное бытие.
 

Полагание (нем. Setzen), имманентное субъекту, проходит две стадии: 1) когда безосновность вещи вначале логически (как чистая видимость, возможность, модальность) полагает себя чистой саморефлексией, мысленным инобытием; 2) когда узрение/уяснение уже реально порождает бытие в том или ином его аспекте. Таким образом, если вначале вещь бытийствует как мысленный предикат, то далее, трансцендируя за пределы понятия, она позволяет вывести себя из Ничто́. Речь идёт о твари, ставшей творцом, об уме, полагающем себе бытие не в одной лишь способности суждения, не в акте лишь, но и в плодах ума. В итоге потенция прорывается посредством вещи в наличное бытия-вот, что ум удостоверяет, и тогда говорят: дело обстоит так-то и так-то.

Знание — посторонний, который оступился и упал в выгребную яму, и которому я протягиваю руку... Знание — крест, который я возлагаю на свои плечи, вериги, под тяжестью которых скорбели другие, знание — претерпевание крестных мук, т.е. другой, которого я проношу на своих плечах, как Святой Христофор — младенца Иисуса... Эпистема — живое соучастие, а не способ складировать умы, не их museum...

Юрий Кузин и Мартин Хайдеггер: два способа таскать тигра за хвост/Yuri Kuzin and Martin Heidegger: Two Ways to Tease a Tiger by the Tail...

_______________________________________________________

HEIDEGGER AS A PHOTO MODEL/OR HOW TO PULL A TIGER'S TAIL WITHOUT BEING EATEN *

Kuzin Yuri Vladimirovich

Union of Cinematographers of Russia (St. Petersburg)

The article analyzes a photograph in which the German existentialist philosopher Martin Heidegger squints his right eye and raises the "pointing finger" of his right hand. Subjecting the image to hermeneutic, phenomenological, and semiotic analysis, the author hypothesizes that Cratylus' Heideggerian gesture urges us not to forget the words of Parmenides: what does not exist, has not been, and will never be, cannot exist as something real. The prohibition is expressed in the form of a categorical imperative: "being (τὸ ἐν) is, but non-being (τὸ μὴ ὂν είναι) is not." The author criticizes Heidegger's existentialism as a doctrine that excludes nothing and the subject from philosophy. The bottom line of the article is that approaches that explore being, mind, and non-being separately are untenable.

Keywords: nothingness, trinocularity/monocularity, being-centrism, contemplation, tactile/kinesthetic mind, pretended being, polyscopy/polysemy, In-der-Welt-sein.

______________________________________________________________________

* The article was written for the international contest of philosophical essays ‘Passing Through the Wall’ (https://en-artmuseum.ru/10550-2/), where the author won the 1st place in the nomination ‘Gigantomachy’.

© Kuzin Y.V., 2025

One day, leafing through the yellowed philosophical pages of the Internet, we came across a photograph in which the still vigorous old man Heidegger smiles slyly, squinting his right eye and raising up a pointing finger. To whom is this gesture of Cratylus addressed? Perhaps Heidegger is alluding to the ‘eye of Horus’, to whom Seth knocked out the left (lunar) falcon's eye, after which the right one, symbolising the Sun, began to see the world flat. If this is true, we have before us an example of self-description, self-disclosure, In-der-Welt-sein. Heidegger laid the cards on the table. There were no trumps in his deck, and his squinted eye indicated a limited field of vision (impaired outlook).... The photographic portrait revealed the deficiency of monocular philosophising, and more broadly pointed to Heidegger's ontological myopia. This philosophical ‘accommodation’ will be discussed in the paper.

Can a photo of a philosopher represent/implicate his thought?

So, looking at Heidegger, squinting his right eye and raising up the ‘pointing finger’ of his right hand, let us subject the photograph to hermeneutical, phenomenological and semiotic analyses. Heidegger closes his eyes (Augen-schliessen) before the essential World, which is about to hand him a summons for evading the truth of being. The squinted eye: a rejection of wholeness, of wholeness, a flight into being-centrism as a pledge of sober thinking? By making being the Lord Chancellor, Heidegger relegates non-being to the role of being's errand boy. That which does not exist, has not been and will not be, must be swaddled. Heidegger curbs the willfulness of nothingness and does not allow perdition to be on the tip of his tongue/pencil. The philosopher believes that nothingness should not be spoken of from pulpits. And the fault that nothingness is forgotten, that not a word is said about the unrepresentable/unspeakable, lies in the aberration of Heidegger's philosophical vision.

Being is and non-being is not: obviousness or philosophical faith?

As something that cannot be verified/falsified, non-existence has not been honoured with categories. Being was more fortunate. Already the pre-Socratics saw in being ‘fusis’, the basis, nature; Plato — ‘essence’, the idea of things; Aristotle — ‘energy’, i.e. action (act), in which possibility from potency tends to reality, to ‘realisation (Entelecheia)’.

By taking the truth of being-in-itself under his wing and becoming the Locum tenens of the ultimate foundations of the world, Heidegger threw down the gauntlet in the face of philosophical regress. He accused the subject of ‘forgetting being’ and devoted the lion's share of his writings to banishing ‘fallen man’ from thinking. Heidegger's treatment of being is deliberately provocative. Being is neither God nor the foundation of the world. Being is further away than all things, and yet it is far closer to man than any thing, be it a stone, an animal, a work of art, a machine, be it an angel or God. Genesis is the closest thing. However, what is close to us remains the most distant for us’ [Heidegger M., 1993. P. 192].

So what is the reason for Heidegger's neglect of non-existence?

After all, it seems that being and non-being are Siamese twins: kill one, both perish..... To determine the degree of ontological myopia, we use optical terms as metaphors/metonymy. Thus, a coherent picture of the world depends on binocular vision (from Latin bini ‘two’ and Latin oculus ‘eye’). As a result of fusion (Latin fusio — fusion), the visual images appearing in each eye separately merge into a single image — the stereoscopic effect.

But it is precisely this kind of volume that Heidegger's metaphysics lacks. Through existentials, anticipating categories: In-der-Welt-sein (being-in-the-world), In-sein (being-in), Mit-sein (being-with), Sein zum Tode (being towards death), Sorge (care), Geworfenheit (abandonment/abandonment), Verfallen an die Welt (falling into the world), Befindlichkeit (discoverability), Furcht (horror/fear), Freiheit (freedom), Zeitlichkeit (temporality), Unverborgenheit (unconcealability/unpotentiality), Verstehen (understanding), Entschlossenheit (determination), Schicksal (fate), Rede (speech), Sich-vorweg-sein (forward-self-being/running forward) the philosopher absolutises the experience of the living Dasein. But operations with Heideggerian being have only one vector/direction — the subject asks, being answers.

The author, anticipating blasphemy rather than praise, allowed himself — more rashly than in his right mind — to disagree with Heidegger and, contrary to the philosopher's being-centrism, proclaimed trinocularism, a scientific doctrine according to which Dasein 1 (mind), Dasein 2 (being) and Dasein 3 (nothingness) ask and answer questions together. Here polyscopy (Greek, from polys — many, and skopeo — looking) is a pledge of polysemy. Here, the pictures of the world formed separately by the monocular ‘lenses’ of being, mind, and non-being are folded into the World, that is, what is comprehended/understood by all members of the triad. The illusory is that which is given individually; the real is that which is given/taken by being, mind, and non-being in a joint act of contemplation. But something suggested that Heidegger also thought of such a triumvirate, a kind of triallism, but did not dare to declare it. This philosophical sluggishness Nothing wants to forgive the thinker.

Dasein, trapped in the darkness of night, knows what it is not to be, not because it consistently cuts the threads of life, like the dying man in Yuri Olesha's short story ‘Liompa’, but because, bogged down in cemetery alumina, it finds itself with one foot in Nonexistence. Here, in the territory of the unimaginable/unspeakable, Genesis throws seeds into the fertilised soil, so that they sprout and germinate.... At the same time, both Being and Nonexistence exist/not exist each In its own way. But Heidegger does not notice the difference, still believing that ‘in the bright night of horrifying Nonexistence, the simplest disclosure of being as such occurs for the first time: it is disclosed that it is being and not Nonexistence — not a post factum clarification at all, but the initial condition of the possibility of any disclosure of being at all. The essence of the original nothingness of Nothingness is this: it puts our being before being as such for the first time.... Without the original openness of Nothingness there is neither selfhood nor freedom.’ [Heidegger M., 1993. P.22]. That's the answer: why is non-existence slandered and forgotten! Nothing is a quantifier function whose role is to identify the essence of the essential, give it content, and calculate predicates of what "is." And Heidegger rewards the old actor who came off the stage with liquid applause in order to get him out of his head forever.

How nothingness collects its bills.

When the description of existence is drowned in a series of sentences whose logical structures are the stricter the less awe-inspiring, nothingness explodes grammar and semantics. Meaning and sense are subjugated to nothingness, and the narrative looks like an incoherent ramble in which the apple has nowhere to fall from the occasionalisms. The mind gripped by atactic thinking unwittingly deconstructs the logos. Nothing trusts the element of speech, released on free bread. Speech noise mesmerises and fascinates. In the scattering of interjections born in a flurry of feelings, Nothing guesses its innermost/secret. Disintegrating into phrases, words, sounds, perdition searches in its own inaccessibility for what has slipped into the gap between the causal and the causal.

Thus, experiencing guilt and shame before nothingness, Heidegger seeks a place for it in his Being-centred universe. Why does Being exist at all and not the other way round — Nonexistence? — Heidegger asks. Repeating this question, following Leibniz, who returned to nothingness the prerogatives taken from it, Heidegger makes of nothingness a carving knife with which he gently peels off the thick skin of being, which has been turned into an object by the one who exists here and now. The target is the sweet pulp of the fruit, the truth of being-in-itself. This is the procedure the picker goes through each time the overripe fruit falls from the springy branches into the grass. The picker is Sorge (care). His duties are seemingly simple: watering the bushes, weeding and picking the fruit. The picker holds a juicy piece between his teeth — Genesis wants to know what the crop tastes like, whether it is good for jam or for cider to frighten the commoners.

Stuffing the price of being at the expense of nothingness, the instrumentalist Heidegger misses the possibility of a genuine (not nominal) extraction of the meaning of being from nothingness. The same disregard for nothingness was demonstrated earlier by Leibniz, assigning the Creator the role of ‘one’ and nothingness the role of ‘zero.’ According to Leibniz, ‘the simple assertion that all numbers are derived from the combination of one and Nothing, and that Nothing is sufficient for their variety, seems as plausible as the assertion that God created things out of nothing, without using any prime matter (matière primitive); and that there are only these two first principles, God and Nothing: God in respect of perfections, and Nothing in respect of imperfections, or substantive voids (vuides d'essence).’ [Leibniz G.V., 2005. P.92].

Leibniz asks: ‘Why is there something rather than Nothing, for Nothing is more simple and easier than something?’. [Leibniz G.V., 2005. P.92]. Heidegger poses a much broader question: ‘Why is there being at all, and not the other way round — Nothing?’ [Heidegger M. Heidegger. [Heidegger M., 1993. P.22].

Leibniz's assertion that Nothing is ‘lighter’ and ‘simpler’ does not convince modern physicists. ‘Nothing is complex’ [Grünbaum A., 2004. P.561—614],’ Grünbaum objects. But there are also those who deny the existence of nothingness. Nothing has no existence (does not exist at all) [Lowe E.J., 1996. —P.111—120 ], — Lowe believes, repeating the thought of Parmenides: ‘χρὴ τὸ λέγειν τε νοεῖν τ’ ἐὸν ἔμμμεναι- ἔμμμμμεναι- ἔστι γὰρ εἶναι, μηδὲν δ‘ οὐκ ἔστιν-τά σ’ ἐγὼ φράζεσθαι ἄνωγα // One should speak and think of what exists. That which is given exists. That which is not, is not given...’ (In 8. 8—9 DK) [Gasparov M., 1999. P. 38]. But non-existence is indeed ‘the simplest of possibilities’ [Carlson E., Olsson E.Ya. [Carlson E., Olsson E.J., 2001. P.201—221],’ Carlson and Olsson repeat, taking Leibniz's side in the dispute about nothingness.

Indeed, one can talk endlessly about something that does not exist, has not existed, and will never exist. We ask ourselves another question: how does Nothing, without turning a product out of a billet, without removing steel chips from a locksmith's machine, sell shares listed on a steel exchange? Hegel, speaking about ‘emergence (das Entstehen)’ and ‘transcendence (das Vergehen)’, writes: ‘A thing does not yet exist when it begins, but in the beginning it contains not only its Nothingness but also its being’ [Hegel G.V.F., 1974. P.224]. Consequently, Nothing is ‘present’ both at the beginning and at the end of becoming, but it never crosses the demarcation of potential/actual.

The oblivion of Nothingness in Aristotle and Heidegger.

Breaking with Cartesianism, Leibniz put forward an instrumental approach to nothingness. Heidegger continued it by turning nothingness into a carving knife — sometimes being needs to be peeled like an apple. Heidegger demands to think not of being itself with its thingness and subject matter, but of the truth of being — to look for it in the unrepresentable/unspeakable. Nothingness knows everything about being, but is silent until the daredevil sprinkles the stones of the underworld with the blood of the sacrificial lamb. The road to Tiresias is strewn with stones. And, having stumbled, the traveller falls into a pit — here the cemetery alumina chills the mind, and the narrow square of the sky, hanging like a coffin lid over mad eyes, narrows with every second, until the grave swallows the fugitive.

Fear and trembling in the face of death are conditions suitable for the procedure of identifying being. But Heidegger does not recognise this very sovereignty behind perdition. Unlike Leibniz, who endowed the Iron Mask with the rights of succession to the throne, Heidegger gives Nothingness the role of a bull that is destined to do something in the mind of the matador before impaling the daredevil on the steep horn. This ‘something’ places Dasein in the ‘lumen of the truth of being’. Nonexistence produces and preserves the meanings of being, which the subject reads at the edge of the abyss on the lips of death. Nonexistence plays the role of a wedge between being and existence. The wedge is driven in order to divide being and existence into two ontological halves — ‘being’ and ‘existing here and now’ as its other (otherness).

In What is Metaphysics, Heidegger repeats at least a hundred times like a mantra: ‘Why is there Being and not the other way round, Nonexistence? Walking round in a circle with smoke from a censer rented from the temple of Artemis is a kind of hermeneutic circle beyond which Heideggerian thought must not go. The prerogatives of non-being are out of the question. And, recalling Parmenides, who said: ‘...τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι ...to think and to be are not the same thing? ' and elsewhere: “one and the same thing for both thinking and existing” (Parmenides, 288, DK I, 217—246), recalling Plato, who argued: ’...when we speak of nothingness, we mean . not something opposite to being, but only something other’ (Plato, 257b), Heidegger favours Aristotle's prohibition of thinking/judging about non—being. Following Aristotle, Heidegger uses nothingness instrumentally and rejects the non-existent's claim to self-reflection and action.

With the study of Aristotle begins the long journey of thinking through the truth of being. In 1922, as an assistant professor, Heidegger gave a course of lectures ‘Phenomenological interpretations of Aristotle: ontology and logic’ [Heidegger M., 1985. P.5] [Heidegger M., 1985. P.5], and in 1924 — ‘The Basic Concepts of Aristotelian Philosophy’ [Heidegger M., 2002. P.6]. Finally in the 1920s — 1930s he leads seminars on treatises ‘On the Soul’, ‘Metaphysics’, ‘Rhetoric’ and ‘Physics’. Heidegger sees Aristotle as a natural scientist who, by observation, derived the concept of essence ‘oysia’ (oysia) from empirical data, while purifying it of any states (pathē) or accidental qualities (symbebēkota). The result of his homework on Stageritus' legacy was the treatise On the Substance and Notion of φύσις. Aristotle's Physics β—1.’ [Heidegger M., 1995].

What Aristotle calls "existing by nature (τα φύσει συνεστότα)", Heidegger understands as a stable presence. In every phrase of Heidegger, in every praise of being, one hears the statement of the Stagirite: "Non-being is neither an object, nor a quality, nor a quantity, nor a place" (De gen.et corr., 318a15). It is well known that Aristotle considered "non-existence" as a kind of sophistic trick, since what does not exist, has not been and will not be, cannot be expressed in any category. Indeed, nothing has essence, quantity, quality, attitude, place, time, position, possession, action, suffering. Is it possible to say with certainty about a man who was not born: he is a judicial speaker; seven cubits tall; knows how to flatter, but is dumber than Callistratus and Demosthenes; lives in Athens; yesterday he was cooling off in a sauna, where he reclined in front of the pool Clutching a drachma in his fist, he ate dates, while athletes kneaded him flabby muscles, and slaves anointed his skin with incense... Having heard all this about himself, the bully would probably give the philosopher a beating. And even if the victim wants to condemn the brawler, how can the ephemeral be delivered to the Agora — something that cannot be captured with the retina of the eye, held in tenacious fingers, tasted, and even heard as the ghost's bare heels will slap on the marble slabs of the pool?

Like Aristotle, Heidegger is convinced that the fables of non-existence are reserved for sophists skilled in "illegitimate conclusions" (Plato). According to Aristotle, sophists explore the "transitory (τὸ συμεβηκὸς)", an accidental, non-independent existence — something that may or may not appear from a dark corner (Met., 1064b35), and these paid teachers of eloquence also pass off the "apparent" as real, while the goal of knowledge is genuine. The non-existent is not true knowledge, therefore "it would be a mistake to assume that it is something that exists, since the opinion of non-existence exists not because it exists, but because it does not exist" (De int., 21a30). For this reason, the concepts of non-existence, as well as the sciences about what does not exist, has never been and will never be, should not be believed (Meth., 1064b30).

Like Aristotle, Heidegger allows for nothingness only in the heads of the Sophists, from which nothingness is not allowed to stick its nose out. The sophists ‘carefully construe the ghostly and non-existent: that which is on the threshold of being, that which exists but only pretendedly, like a ghost’ (Met., 1004b20—25). Like Aristotle, Heidegger allows non-existence in ordinary speech, where everything is transitory and accidental. According to Aristotle, oblivion is a fraud, mistake or misconception: τὸδὲὡςἀληθὲςὄν, καὶ μὴὂνὡςψεῦδος, ἐπειδὴ καὶ παρὰσύνθεσίνἐστι διαίρεσιν (Met., 1027b15—20). But it also happens that the non-existent serves as a limiter that gives things existence and takes it away. Therefore, insisting on the non-existence of one, we admit the existence of the other. Non-existence is a traveler knocking on the door (Meth., 1026b13), that is, what is contained in the name, what precedes the thing, what guards the entry of the pre-existent into being, being a messenger of what is on the way, which is about to emerge from the depths of potential existence (ibid., 1026b15).

Nothing is the subject of logic (Aristotelian logic, of course), but only as a non-contradictory statement in virtue of which ‘the expression “to be” or the expression “not to be” appears to be something definite, so that nothing [at one time] can happen in such and such a way’ (Met., 1006a30).

Sharing Parmenides' “prohibition,” Aristotle and Heidegger do not allow for a state of affairs in which the predicates of being and nothingness are identical: ὡς δὲ τὸ ἀληθὲς ὄν, καὶ ὡς μὴ ὂν ψεῦδος, ἐπειδὴ καὶ ἐστι παρὰ σύνθεσίν διαίρεσιν (Met., 1027b15—20).

Aristotle's non-being is also ‘being in potency,’ that is, that which is possible (ὂν δυνάμει), that which can exist in a certain way, as existing (Met. , 1067b25). Finally, Stagirite's non-substance is otherness, that which has lost substance, entelechy, and undergone metamorphosis, with the result that what ‘has been transformed is not the same as what it has been transformed into’ (De gen.et corr..318b1—10).

Paradigmatic inflation and collapse of speech function as a consequence of the "oblivion" of Non-existence.

By forbidding philosophy to poke its nose into Nonexistence, both Aristotle and Heidegger gave logic carte blanche to play the modest role of a tool for distinguishing nonexistence — true from false, existent from nonexistent. Heidegger sees nothingness as a tool for finding ‘being-in-the-world’ in the modus of true/non-true existence, that is, a technical skill that calibrates the mind, but not nothingness itself, not sovereign, negation-prone nothingness, not that which zeroes itself in and for itself, zeroes itself as it pleases. Displaying ontological deafness — as far as the babble of truth is concerned, Heidegger's hearing is impeccable and sensitive — the philosopher denies nothingness the right to: a. to speak; b. to think; c. to desire; d. to act.

Parmenides said, "It is illegal and unwise to believe that something that does not exist, never was, and never will be is still present in the world. The ban sounds like a categorical imperative: Genesis (ἐóν τὸe) exist, and oblivion (τὸe μὴe ὂν εἶναι) does not exist. Heidegger armed himself with this imperative in order to build the foundations of his metaphysics on reverence for Being and contempt for Nothing. Denial, which destroys itself, was necessary for Heidegger as a logical operation, as a tool of discrimination. This tool lies in the pocket of Existence, like a comb, a handkerchief or a wallet. In order for the light of the truth of existence to break through the darkness of ignorance and deception, guilt must proceed to the costume designer and only then, wearing a fake hump, appear against the backdrop of the scenery with the antics of a hunchback from the corps de ballet. The truth must be opposed to lies, the authentic to the inauthentic. Using contrasts, Heidegger explicates/implies existence "at the expense of nothing," as if a group of friends, wanting to leave a restaurant before the waiter brings the bill, left a naive and sluggish friend to pay for dinner. Such an approach is speculative and immoral, if one can even talk about morality in relation to Non-existence.

But before recovering the ontological status of nothingness, let us adopt an apophatic approach to cut off all the dry branches of negative ontology. Firstly, to think of nothingness as something with the sign [¬] is to be under the illusion that nothingness is a disassembled reality whose elements have been sent to dust in a warehouse, and that nothingness will return everything it has stolen. Second, nothingness is not a special/unique item that Genesis is saving in case its Abyssinian stables need cleaning. Third, nothingness is not the ‘other’ that steals my subjectivity, my leisure, enslaves my determination, nor is it the ‘Alien (Alien, L'Étranger)’ — the one whom I have sheltered in my consciousness and who, despite my freedom, forges my qualia from the unconscious like sultanas from a bun. Fourth, non—existence is not scepticism, not nihilism, not the devaluation of values, not the ‘death of God’, not the decline and death of civilisation. Fifth, non-existence is not a concept of selfhood because, without being revealed to the mind in the form of an object, it has not become a transcendent self and cannot be falsified or verified. Sixth, nothingness is not an otherness in which the self, having stepped off the stage, is humbled/exiled into countless parallel universes and quantum worlds.

Nothing is a lady in labour. Putting pillows under her skirt to simulate pregnancy is her way of killing time. But Heidegger also gives the world a hard time. As a monocularist and instrumentalist, Heidegger allows the world ‘to be present here as already always in some way taken to care... The world is articulated according to the possible directions of caring as an encircling world (Umwelt), a world co-operating with the observer (Mitwelt), and a world knowing itself from within (Selbstwelt)’. [Heidegger M., 2012. P.57—59].

But Heidegger denies the world's readiness to co-operate with the observer, the world's empathy, the mutual concern of the observer and the observed. Heidegger denies the dialogue between being-mind-non-being, albeit a peculiar one devoid of anthropomorphic forms, and does not allow the hypothesis that inversion might lurk in the structure of reference. Although Heidegger says that the subject is present (ist da) as the signifier of this and that, that the world comes out to meet in the image of the signified (Bedeut samkeit), that the world meets insofar as it enters into a conversation and insofar as it itself demands such a dialogue as an equal, that is, the philosopher assumes an existentiality, a kind of Dasein of the world, Heidegger does not explain how the world demonstrates its reasonableness.

Heidegger only timidly hints at an intensional curiosity on the part of being, at its ready-to-germinate subjectivity, but immediately retreats: this wariness (Sichumsehen) acquires the character of mere contemplation (Hinsehenauf). In other words, the world is constituted by me, not by being or mutual affection.

But the world cries out..... Hearing this ontological murmur, Heidegger reduces being to a statute, where he enumerates the ways in which the world is allowed to appear to the observer.

Summa summarum.

Heidegger subjects being to interrogation with elements of torture. By giving Dasein the function of an interrogator who extracts testimony from a detainee handcuffed to a table where a lamp blinds his eyes and induces the victim to repent and confess his guilt to the law, Heidegger overreaches. Does not placing the existent in the lumen, following police instructions, amount to furious interrogation, stalking, and twisting the arms of the person under investigation? If nothingness were the childhood friend of being, the interrogator would be dealing with the Being-mind-non-existence universal, not each member of the triad individually. Squinting his eye, Heidegger assigns the role of ‘servant/Zeug’ to Nonexistence. But Nonexistence has no idea what the truth of Being is, that is what is clear: considered separately, being, mind, nonexistence are empty multitudes. They become real in mutual cognition, where only questions, answers, and actions are possible. For only in the triad of What-Not-What is truth in the form of tactile reason, in the form of the ‘skin’ that the members of the triumvirate touch. Here each discovers himself in the mirror of the other. Co-existence/co-annihilation reigns here, and truth turns out to be a conjunction of world pictures, a desired wholeness, according to Cantor. The monocularist Heidegger is slow to recognise this. Grabbing from the table a pencil sharpened at the base by Husserl, Heidegger draws a vector to things, without any inversion on their part. The philosopher does not realise that things look at us with inflamed eyes full of love and hope, and that the world is a joint interaction between the observer and the observed.

Seeing nothingness as an instrument for distinguishing between truth and falsehood, the essential and the accidential, rather than as an objective necessity, a law, a universal that nullifies itself-in-itself, not by the highest providence of God or Being, but by the right of primogeniture that gives the prince of blood prerogatives that cannot be taken away by convention or The Pope's bull, Heidegger failed to register his marriage to truth-except in a morganatic way. Aristotle, Leibniz and Heidegger saw nothingness as a tool suitable for utilitarian purposes. Therefore, intending to move away from the scholastic-nominalist negation of being, Leibniz and Heidegger looked for something ‘positive’ in nothingness, which they thought could present the old metaphysical arsenal in a favourable light. Both seem to have failed miserably. And the reason for this is myopia, insufficient accommodation and progressive aberration in the structure of experience and contemplation. But Heidegger is not blind, or even Oedipus, who blinded himself deliberately. Squinting, the philosopher clears the horizon so that the intrusive world of things does not obscure the hidden world of ideas. But Heidegger rejects the doctrine that ideas are born, live and die in Nothingness, that they only wait out the cold in the head like migratory birds, that it is not Das Man, not Dasein, that feels, believes and thinks, but Nothing, in and through Nothing. The eye is deliberately squinted and the pointing finger is raised as an admonition to those who, rejecting Parmenides‘ prohibition (’one cannot say or think ‘is not’’, DK 8. 8-9), allowed the unimaginable/unexpressible to appear to the eye/mind in the guise of the Demiurge, the Logos, God. One should not gaze into the Nothing,’ the philosopher warns, ’as if it were the sun burning the cornea.

List of references:

Gasparov, M.L. (1999) ‘Hellenic Poets of the VIII—III centuries BC’, M., Ladomir. Translation. The numbering of the fragments is according to the editions: H. Diels — W. Kranz. Die Fragmente der Vorsokratiker 10. Aufl. Berlin, 1961; Parmenides. Ed. L. Taran. 1974.

Hegel, G.W.F. (1974) Encyclopaedia of philosophical sciences. M. ‘Mysl’. VOL.1, P.224

Leibniz, G.V. (2005) Letters and essays on Chinese philosophy and binary system of calculus / Russian Academy of Sciences. Institute of Philosophy; Ed. by A.P.Ogurtsov; Ed. by V.M.Yakovlev. — MOSCOW: INSTITUTE OF PHILOSOPHY, P. 92.

Heidegger M. (1993) Letter on Humanism // Heidegger M. Time and Being: Articles and Speeches. M.: Respublika, P. 192—220

Heidegger M. (1993) What is Metaphysics? // Heidegger M. Time and Being: Articles and Speeches. M.: Respublika, P.22.

Heidegger M. (1995) On the essence and concept of φύσις. Aristotle's Physics β—1. M.: Medium.

Heidegger, M. (2012) Phenomenological interpretations of Aristotle (Exposition of the hermeneutic situation). SPb.: IC. ‘Humanitarian Academy’, P.57—59.

Grünbaum, A. (2004) The Poverty of Theistic Cosmology//British Journal for the Philosophy of Science. Vol. 55(4). P.561—614.

Lowe E.J. (1996) Why is there anything at all? //Proceedings of the Aristotelian Society. Vol.70 (suppl.) P.111—120.

Carlson E. and Olsson E.J. (2001) The presumption of nothingness // Ratio (new series). Vol.XIV (3). P.201—221.

Heidegger M. (1985) Phänomenologische Interpretationen zu Aristoteles: Einführung in die phänomenologische Forschung. Hrsg. von Walter Bröcker und Käte BröckerOltmanns. GA 61. Frankfurt a/M.: V. Klostermann, 1985. P.5.

Heidegger M. (2002) Grundbegriffe der aristotelischen Philosophie. Hrsg. Von M. Michalski. GA 18. Frankfurt a/M., P.6.

_______________________________________________________________

 

«ХАЙДЕГГЕР КАК ФОТОМОДЕЛЬ/ИЛИ КАК ТАСКАТЬ ТИГРА ЗА ХВОСТ И НЕ БЫТЬ СЪЕДЕННЫМ» *

Кузин Юрий Владимирович

Независимый исследователь (Санкт-Петербург)

__________________________________________________________

В работе анализируется фото немецкого философа экзистенциалиста Мартина Хайдеггера, сощурившего правый глаз и вскинувшего кверху «указующий перст» правой руки. Подвергнув снимок герменевтическому, феноменологическому и семиотическому анализу, автор выдвигает гипотезу, что жестом Кратила Хайдеггер призывает не забывать «запрета» Парменида мыслить несущее как сущее, что элеат выразил в категорической форме: «сущее» (τὸ ἐóν) есть, а не-сущего (τὸ μὴ ὂν εἶναι) нет. Исследовав примеры небрежения не сущим Аристотелем, Лейбницем и Хайдеггером, автор указывает на последствия «забвения Ничто́» — парадигматическую инфляцию и коллапс речевой функции. Выход из философического тупика лежит в принятии концепта триединства Бытия-Ума/Нуса-Небытия, где универсалии, прежде существовавшие порознь, обретают вожделенную полноту по Кантору. Бытие-центризм Хайдеггера, как учение, элиминирующее из философии не-сущее и субъект, автор подвергает критике. Итог статьи: подходы, исследующие бытие, ум и небытие порознь, несостоятельны. Взятые сами по себе, избавленные от фракций инобытия, эти универсалии заперты внутри a priori. Аберрациям познания, вызванным ложным допущением, что Ничто́ суть — бытие, данное себе, как своё иное, как форма различения/различания, следует противопоставить тринокулярную онтологию, тринокулярную гносеологию, тринокулярную теорию истины.

Ключевые слова: тринокуляр/монокуляр, бытие-центризм, со-глядатайство, тактильно/кинестезивный ум, притворно-сущее, полископия/полисемия, In-der-Welt-sein.

________________________________________________________________

* Статья написана для международного конкурса философских эссе «Проходящий сквозь стену» (https://en-artmuseum.ru/10550-2/), на котором автор удостоился 1-го места в номинации «Гигантомахия». Статья подготовлена специально для «Вестника Пермского университета. Философия. Психология. Социология»

© Кузин Ю.В., 2024

_________________________________________________________________

HEIDEGGER AS A PHOTO MODEL, OR HOW TO PULL A TIGER'S TAIL WITHOUT BEING EATEN *

Kuzin Yuri Vladimirovich

Union of Cinematographers of Russia (St. Petersburg)

The article analyses a photograph in which the German existentialist philosopher Martin Heidegger squints his right eye and raises up the ‘pointing finger’ of his right hand. Subjecting the image to hermeneutical, phenomenological and semiotic analyses, the author hypothesises that through Kratyl's gesture Heidegger urges us not to forget Parmenides' “prohibition” to think the non-existent as existing, which Eliat expressed categorically: “being (τὸ ἐóν) is, and non-being (τὸ μὴ ὂν εἶναι) is not”. Having considered examples of neglect of the Nothing in Aristotle, Leibniz and Heidegger, the author points out the consequences of ‘ignoring the non-existent’ — paradigmatic inflation and disintegration of the speech function. The way out of the philosophical impasse lies in the adoption of the concept of the trinity of being-mind/nous-not-being, where universals, previously existing separately, acquire the coveted completeness according to Cantor. Heidegger's being-centrism as a doctrine that eliminates nothingness and the subject from philosophy is criticised by the author. The article's bottom line: approaches that investigate being, mind, and non-being separately are untenable. Taken on their own, rid of a fraction of otherness, these universals find themselves locked inside an a priori. The aberrations of cognition caused by the false assumption that Nonexistence is Being given to itself as its other, as a form of in-itself distinction, must be opposed to trinocular ontology, trinocular epistemology, and trinocular theory of truth.

Keywords: trinocularity/monocularity, being-centrism, beholdenness, tactile/kinesthetic mind, pretended being, polyscopy/polysemy, In-der-Welt-sein.

___________________________________________________________________

* The article was written for the international contest of philosophical essays ‘Passing Through the Wall’ (https://en-artmuseum.ru/10550-2/), where the author won the 1st place in the nomination ‘Gigantomachy’.

© Kuzin Y.V., 2024

___________________________________________________________________

Как-то, листая пожелтевшие философические страницы Сети, мы наткнулись на фотографию, на которой всё ещё бодрый старик Хайдеггер хитро улыбается, сощурив правый глаз и вскинув кверху указующий перст. Кому адресован этот жест Кратила? Возможно, Хайдеггер намекает на «око Гора», которому Сет выбил левый (лунный) соколиный глаз, после чего правый, символизирующий Солнце, стал видеть мир плоским. Если так, то налицо само-описание, аутодескрипция, In-der-Welt-sein, т.е. невольное само-раскрытие и само-обнажение. Хайдеггер выложил карты на стол… В его колоде не оказалось козырей, а сощуренный глаз указывал на ограничение обзора… И снимок выявил изъян монокулярного философствования, и в более широком смысле — указал на онтологическую близорукость Хайдеггера. Об этой философической «аккомодации» собственно и пойдёт речь.

Может ли фото философа репрезентировать/имплицировать его мысль?

Итак, вперив взгляд в Хайдеггера, сощурившего правый глаз и вскинувшего кверху «указующий перст» правой руки, подвергнем снимок герменевтическому, феноменологическому и семиотическому анализу. Хайдеггер закрывает глаза (Augen-schliessen) перед существом Мiра, который вот-вот вручит ему судебную повестку за уклонение от истины бытия. Сощуренный глаз: отказ от полноты или уход в бытие-центризм как залог трезвомыслия? Сделав бытие постельничим, Хайдеггер отводит ничто роль мальчика на побегушках у бытия, чтобы, стреноженному, с кляпом во рту, не-сущему было не сподручно взбираться на кончик языка/пера. О Ничто́ не стоит, и судачить, полагает философ. И вина за не-вопрошание о не-сущем лежит на аберрации философического зрения Хайдеггера.

Бытие есть, а небытия нет: очевидность или философическая вера?

Как то, что нельзя верифицировать/фальсифицировать, ничто не удостоилось категорий. Бытию повезло куда больше. Уже досократики видели в бытии «фюзис», праоснову, природу; Платон — «сущность», идею вещей; Аристотель — «энергию», т.е. действие (акт), в котором возможность из потенции стремится к действительности, к «осуществлению (Entelecheia)».

И, взяв истину бытия на поруки, став местоблюстителем существенного сущности, Хайдеггер швырнул перчатку философскому регрессу. В «забвении бытия» он упрекнул субъект, а изгнанию своевольника из мышления посвятил львиную долю своих трудов. Трактовка бытия у Хайдеггера намеренно провокационная. «Бытие — это не Бог и не основание мира. Бытие дальше, чем все сущее, и все же куда ближе к человеку, чем какое угодно сущее, будь то камень, животное, произведение искусства, машина, будь то ангел или Бог. Бытие есть наиближайшее. Однако то, что под боком, остается для нас самым удалённым» [Хайдеггер М., 1993. С. 192].

Так в чем причина небрежения Ничто́ у Хайдеггера?

Ведь, как кажется, бытие и ничто — сиамские близнецы-братья: изымешь одного, погибнет другой… Чтобы установить степень онтологической близорукости, используем оптические термины в качестве метафор/метонимий. Итак, объёмный взгляд на вещь, кажущей нос в зазоре сущего/не-сущего, зависит от бинокулярного зрения (от лат. bini — «два» и лат. oculus — «глаз»). В результате фузии (лат. fusio — слияние) зрительные образы, возникшие в каждом глазу отдельно, сливаются в один образ, — стереоскопический эффект. Но именно такого объёма недостаёт метафизике Хайдеггера. Через экзистенциалы, предвосхищающие категории: In-der-Welt-sein (бытие-в-мире), In-sein (бытие-в), Mit-sein (бытие-с), Sein zum Tode (бытие к смерти), Sorge (забота), Geworfenheit (брошенность/заброшенность), Verfallen an die Welt (падение в мир), Befindlichkeit (находимость), Furcht (ужас/страх), Freiheit (свобода), Zeitlichkeit (временность), Unverborgenheit (несокрытость/непотаённость), Verstehen (понимание), Entschlossenheit (решимость), Schicksal (судьба), Rede (речь), Sich-vorweg-sein (вперед-себя бытие/забегание вперёд) философ абсолютизирует опыт проживания Dasein. Но Бытие-вот Хайдеггера однонаправленно: субъект вопрошает, бытие — ответствует.

Автор, предвидя хулу, а не похвалу, взял смелость, — скорее опрометчиво, чем в здравом уме, — не согласиться с Хайдеггером, и вопреки бытие-центризму философа провозгласил тринокуляризм, — наукоучение, в силу которого Dasein 1 (Ум/Нус), Dasein 2 (Бытие) и Dasein 3 (Небытие) вопрошают и ответствуют обоюдно.

Здесь полископия (греч., от polys — многий, и skopeo — смотрю) залог полисемии. Здесь картины мира, образованные порознь монокулярными «линзами» сущего, ума, не-сущего, складываясь, образуют Мiр, т.е. то, что схвачено/усмотрено сообща. Сырец — то, что дано порознь; действительно-сущее — то, что добыто в ходе со-глядатайства. Но что-то подсказывало, что и Хайдеггер подумывал о подобном триумвирате, своего рода триализме, но не решился отверзнуть уста. Этого философического малодушия Ничто́ и не желает прощать мыслителю.

Dasein, угодившее во мрак ночи, знает — каково это не быть, и не по тому, что последовательно обрывает нити жизни, как умирающий в рассказе Юрия Олеши «Лиомпа», а по той причине, что, увязнув в кладбищенском глинозёме, оказывается одной ногой в Ничто́. Здесь, на территории непредставимого/невыразимого, Бытие бросает в унавоженную почву семена, чтобы те взошли и заколосились… При этом и бытие и ничто бытийствуют/ничтожатся каждый на свой лад. Но Хайдеггер не замечает разницы, всё ещё полагая, что «в светлой ночи ужасающего Ничто впервые происходит простейшее раскрытие сущего как такового: раскрывается, что оно есть сущее, а не Ничто — вовсе не пояснение задним числом, а первоначальное условие возможности всякого раскрытия сущего вообще. Существо исходно ничтожащего Ничто заключается в этом: оно впервые ставит наше бытие перед сущим как таковым….Без исходной открытости Ничто нет никакой самости и никакой свободы» [Хайдеггер М., 1993. С.22].

Как небытие взыскивает по счетам.

Когда описание Бытия тонет в череде предложений, чьи логические структуры тем строже, чем меньше в них живого трепета, Ничто́ подтачивает грамматику и семантику. Ничтожению подвергается значение и смысл, а нарратив походит на бессвязный бред, в котором яблоку негде упасть от окказионализмов, сложенных из морфем и по правилам деривации. Ум, пленённый атактическим мышлением, невольно де-конструирует логос. Ничто́ доверяет стихии речи, которую отпустило на вольные хлеба. Речевой шум завораживает и очаровывает. В россыпях междометий, сложенных в порыве, Ничто́ угадывает своё сокровенное/потаённое. Разваливая фразу, слово, мысль, погибель ищет нéчто своего ничто́, что юркнуло в беспамятство, затесалось в щель/зазор между каузальным и казуальным.

Итак, пристыжённый не-сущим, Хайдеггер ищет последнему место в своей бытие-центричной вселенной. «Почему вообще есть сущее, а не наоборот — Ничто́?» — вопрошает Хайдеггер. Повторив вопрос вслед за Лейбницем, казалось бы, возвращающего не-сущему, отнятые прерогативы, Хайдеггер делает из небытия разделочный нож, которым толстую кожицу бытия, превращённого в объект нерадивым и беспамятным сущим, следует аккуратно снимать, обнажая мякоть — истину бытия-вот. Эту процедуру сборщик проделывает всякий раз, когда перезрелые плоды срываются с пружинистых веток и падают в траву. Сборщик — сама забота. Его обязанности, — бесхитростные на первый взгляд, — поливать кусты, пропалывать сорняки и собирать плоды. Сборщик удерживает сочный ломтик между зубов, — бытие хочет знать: каков урожай на вкус, годится ли плод для варенья или его удел стать сидром, чтобы мутить рассудки простолюдинов.

Набивая цену бытию за счёт ничто, инструменталист Хайдеггер упускает возможность совершить не декларируемое, а подлинное (не номинальное) извлечение из забвения смысла Бытия. Такое же небрежение небытием прежде демонстрировал Лейбниц, отведя Творцу роль «единицы», а Ничто́ — «нуля». По мысли Лейбница: «простое утверждение, что все числа получаются сочетанием единицы и Ничто́ и что Ничто́ является достаточным, чтобы разнообразить их, представляется столь правдоподобным, как и утверждение, что Бог создал вещи из ничего, не пользуясь никакой первоматерией (matière primitive); и что существуют только эти два первопринципа — Бог и Ничто́: Бог — что касается совершенств, и Ничто́ — относительно несовершенств, или субстанциональных пустот (vuides d'essence)» [Лейбниц Г.В., 2005. С.92].

Лейбниц спрашивает: «Почему существует нечто, а не Ничто́, ибо Ничто́ более просто и более легко, чем нечто?» [Лейбниц Г.В., 2005. С.92]. Хайдеггер ставит вопрос куда шире: «Почему вообще есть сущее, а не наоборот — Ничто́?» [Хайдеггер М., 1993. С.22].

Утверждение Лейбница, что Ничто́ «легче» и «проще», не убеждает современных физиков. «Ничто́ сложно» [Grünbaum А., 2004. P.561-614], — возражает Грюнбаум. Но есть и те, кто отказывают не-сущему в бытии. «Ничто́ не обладает наличным бытием (не существует вовсе)» [Lowe E.J.,1996. —P.111-120], — считает Лоу, повторяя мысль Парменида: «χρὴ τὸ λέγειν τε νοεῖν τ' ἐὸν ἔμμεναι· ἔστι γὰρ εἶναι, μηδὲν δ' οὐκ ἔστιν· τά σ' ἐγὼ φράζεσθαι ἄνωγα // Быть тому, чтоб сказать и помыслить Бытное. Ибо Есть лишь «Быть», а Ничто́ — не есть…» (В 8. 8–9 DK) [Гаспаров М., 1999. С.38]. Но Ничто́ и в самом деле «наипростейшая из возможностей» [Carlson E., Olsson E.J., 2001. P.201-221] полагают Карлсон и Олссон, становясь в споре о не-сущем на сторону Лейбница.

И в самом деле, говорить о том, чего нет, не было и никогда не будет можно бесконечно. Удивляет другое: как, не очистив от стальной стружки слесарный станок, не выточив метчик из болванки, не изготовив изделия, Ничто́ добивается, что его акции котируются на бирже? Гегель, говоря о «возникновении (das Entstehen)» и «прехождении (das Vergehen)», пишет: «Вещи ещё нет, когда она начинается, но вначале содержится не только её Ничто́, но уже также её бытие» [Гегель Г.В.Ф., 1974. С.224]. Следовательно, Ничто́ «присутствует» и в начале, и в конце становления, но никогда не перешагивает демаркацию потенциального/актуального.

Забвение Ничто́ у Аристотеля и Хайдеггера.

Порвав с картезианством, Лейбниц выдвинул инструментальный подход к не-сущему. Хайдеггер продолжил, сделав Ничто́ разделочным ножом, — иногда ведь и бытие приходится очищать как яблоко от жмыха. Выдвинув же требование — мыслить не само сущее с его вещьностью и предметностью, но истину бытия — Хайдеггер ищет её в Ничто́ (Nichts). Ничто́ знает всё о бытии, но молчит, пока смельчак не окропит камни преисподней кровью жертвенного барашка. Тропа к Тиресию усеяна камнями. И путник, оступившись, падает в яму — здесь сырой глинозём, кишащий червями, створаживает кровь, а узкий квадрат неба, нависшего гробовой крышкой над обезумившими глазами, уменьшается с каждой секундой, пока могила не поглотит зазевавшегося беглеца.

Страх и трепет перед лицом смерти, — условия, пригодные для процедуры опознания бытия. Но именно этой суверенности за погибелью Хайдеггер не признаёт. В отличие от Лейбница, наделявшего «железную маску» правами на престолонаследие, Хайдеггер отводит Ничто́ роль быка, которому суждено совершить что-то в сознании матадора, прежде чем насадить смельчака на крутой рог. Это «что-то» ставит Dasein в «просвет истины бытия». Не-сущее продуцирует и хранит смыслы существования, которые субъект извлекает, выходя за пределы сущего на край пропасти, у которой ужас смерти отверзает уста. Ничто́, таким образом, играет роль клина между сущим и бытием. Клин вбивают, расщепляя бытие и сущее на две онтологические половины — «сущее» и «бытие» как не-сущее, откуда рукой подать до слияния в неразличимом единстве Бытия и Ничто́.

В работе «Что есть метафизика» Хайдеггер как мантру повторяет не менее ста раз: «Почему есть сущее, а не наоборот, Ничто́?» Хождение кругами с каждением благовоний, взятых напрокат из храма Артемиды, — род герменевтического круга, за пределы которого мысли Хайдеггера нельзя казать носа. Ни о каких прерогативах для не-сущего не может быть речи. И, помня Парменида, сказавшего: «...τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι …мыслить и быть — не одно ли и то же?», а в другом месте: «одна и та же вещь и для мышления, и для существования» (Парменид, 288, DK I, 217-246), помня Платона, изрекшего: «…когда мы говорим о небытии, мы разумеем... не что-то противоположное бытию, но лишь иное» (Платон, 257b), Хайдеггер отдаёт предпочтение Аристотелю, — его запрету на мысли/суждения о не-сущем. Вслед за Аристотелем Хайдеггер использует Ничто́ инструментально и отвергает притязания не-сущего на само-полагание и само-рефлексию.

С изучения Аристотеля начинается долгий путь продумывания истины бытия. В 1922 г., будучи доцентом, Хайдеггер читает курс лекций «Феноменологические интерпретации Аристотеля: онтология и логика» [Heidegger M., 1985. P.5], а в 1924 г. — «Основные понятия аристотелевской философии» [Heidegger M., 2002. P.6]. Наконец в 1920-х — 1930-х гг. ведёт семинары по трактатам «О душе», «Метафизика», «Риторика» и «Физика». В Аристотеле Хайдеггер видит естествоиспытателя, который, наблюдая, вывел из эмпирических данных понятие сущность «усия» (oysia), при этом очистил его от каких-либо состояний (pathē) или случайных качеств (symbebēkota). Результатом домашней работы над наследием Стагерита стал трактат «О существе и понятии φύσις. Аристотель «Физика» β-1.» [Хайдеггер М., 1995].

То, что Аристотель называет «существующим от природы (τα φύσει συνεστώτα)», Хайдеггера понимает как устойчивое при-сутствие. В каждой фразе Хайдеггера, в каждом его славословии бытию слышится Стагирит, говоривший: «не-сущее не есть ни предмет, ни качество, ни количество, ни место» (De gen.et corr., 318a15). Известно, что Аристотель относил «не-сущее (τὸμὴὂν)» к роду софистических уловок, поскольку то, чего нет, не было и не будет, нельзя выразить ни в одной из категорий. И в самом деле, у Ничто́ нет сущности, количества, качества, отношения, места, времени, положения, обладания, действия, страдания. Разве о том, кого нет, можно с уверенностью сказать: он судебный оратор; высотой в семь локтей; умеет льстить, при этом куда глупее Каллистрата и Демосфена; живёт в Афинах; вчера прохлаждался в бане, где возлежал перед бассейном; сжимал в кулаке драхму; поедал финики; в то время как атлеты разминали его дряблые мышцы, а рабыни умащивали кожу благовониями… Услышав всё это о себе, буян, пожалуй, задал бы трёпку философу. И даже, если бы жертва вздумала осудить драчуна, как притащить на Агору (άγορά) эфемерное — то, что не запечатлеть сетчаткой глаза, не повертеть в цепких пальцах, не положить на зуб, не вдохнуть полной грудью и даже не услышать, как, растолкав стражу, «наглец» сверкнул пятками?

Как и Аристотель, Хайдеггер убеждён, что побасёнки о Ничто́ приличествуют софистам, знающим толк в «незаконнорожденных умозаключениях» (Платон). По Аристотелю софисты исследуют «привходящее (τὸ συμβεβηκὸς)», случайное, несамостоятельно сущее — то, что может выйти на свет из тёмного закутка, а может и не выходить (Met., 1064b35), а ещё эти платные учителя красноречия выдают «кажущееся» за действительное, в то время как цель познания — достоверное. Не-сущее — не подлинное знание, отсюда «неверно полагать, что оно нечто сущее, ибо мнение о небытии присутствует не потому, что оно есть, а потому, что его нет» (De int., 21а30). По этой причине понятие о не-сущем, равно, как и науки о том, чего нет, не следует быть (Met.,1064b30). Как и Аристотель, Хайдеггер терпит небытие лишь в головах у софистов, откуда Ничто́ нельзя и носа казать. Софисты «основательно толкуют о призрачном и не сущем: привходящем, существующем, но лишь притворно» (Met., 1004b20-25).

Как и Аристотель, Хайдеггер допускает Ничто́ в обыденной речи, где всё — привходяще и случайно. По Аристотелю не-сущее — есть ложь, кривда, заблуждение: τὸδὲὡςἀληθὲςὄν, καὶ μὴὂνὡςψεῦδος, ἐπειδὴ παρὰσύνθεσίνἐστι καὶ διαίρεσιν (Met., 1027b15-20), но и предел, позволяющий одному сущему бытийствовать, другому — ничто́житься. Отсюда, настаивая на небытии одного, мы предоставляем бытие другому. Не-сущее — есть привходящее (Met., 1026b13), т.е. — то, что обретается в имени, которое прежде вещи, которое сторожит вхождение пред-сущего в бытие, являясь глашатаем того, что на подходе, что вот-вот явится, проклюнется из потенции (Ibid.,1026b15).

Ничто́ — предмет логики (разумеется, Аристотелевской), но лишь как непротиворечивое высказывание, в силу которого «выражение «быть» или выражение «не быть» представляются чем-то определенным, поэтому, не может что-либо [одномоментно] обстоять таким и другим образом» (Met., 1006a30).

А, уподобившись Пармениду, и Аристотель, и Хайдеггер выдвигают запрет мыслить не-сущее и сущее одновременно, в одной и той же парадигме; не-сущее — мысль/мышление, спотыкающееся, когда оно ложно, и поднимающееся с колен, когда — истинно, а вовсе не мир, простирающийся за пределами ума: τὸ δὲ ὡς ἀληθὲς ὄν, καὶ μὴ ὂν ὡς ψεῦδος, ἐπειδὴ παρὰ σύνθεσίν ἐστι καὶ διαίρεσιν (Met., 1027b15—20). Но Аристотель не удовлетворяется лишь вопросами познания. Его небытие — и «сущее в потенции», т.е. то, что возможно (ὂν δυνάμει), что может бытийствовать определённым образом, как имевшее место сущее (Met., 1067b25). Наконец, не-сущее Стагирита — есть инобытие, то, что утратило субстанцию, энтелехию и претерпевает метаморфозы, в результате чего, то, что «трансформировалось, не совпадает с тем, во что трансформировалось» (De gen.et corr…318b1-10).

Парадигматическая инфляция и коллапс речевой функции.

Запретив философии совать нос в Ничто́, и Аристотель, и Хайдеггер предоставили логике carte blanche, чтобы отвести небытию скромную роль инструмента различения — истинного от ложного, сущего от не-сущего. Хайдеггер видит в Ничто́ инструмент отыскания «бытия-в-мире» в модусах подлинного/неподлинного существования, т.е. — технический навык, калибрующий ум, но не само Ничто́, не суверенное, подвергающее себя негации небытие, не то, что ничтожит себя-в-себе-и-для-себя, ничтожит так, как ему заблагорассудится. А, проявив онтологическую тугоухость, — что касается лепета истины, то тут слух Хайдеггера безупречен и чуток, — философ отказал не-сущему: а. в говорении; b. в мышлении; с. в полагании; d. в действии.

Итог небрежения не-сущим — дискурс-стресс и коллапс речевой функции. Недуг спровоцировал «запрет» Парменида мыслить несущее как сущее, что философ выразил в категорической форме: «сущее» (τὸe ἐóν) есть, а не-сущего (τὸe μὴe ὂν εἶναι) нет. Вслед за Аристотелем Хайдеггер использовал Ничто́ инструментально. Негация понадобилась ему как различение, находящееся в услужении у «бытия-вот». Так, чтобы просвет истины бытия вспорол мрак лжи, кривда должна проследовать в гримёрку, в костюмерку и уж потом, нахлобучив накладной горб, появиться на заднике декорации с ужимками горбуньи из кордебалета. Истине следует предпосылать ложь, подлинному — неподлинное. И, применяя контрасты, Хайдеггер эксплицирует/имплицирует Бытие за счёт Ничто́. Подход спекулятивный и малопродуктивный.

Но прежде, чем вернуть не-сущему онтологический статус, применим апофатический подход, чтобы отсечь всё сухие ветви негативной онтологии. Во-первых, мыслить не-сущее как не́что со знаком [¬], значит пребывать в иллюзии, что небытие — разукомплектованное сущее, что бытию стоит притопнуть и Ничто́ вернёт всё, что умыкнуло. Во-вторых, Ничто́ не есть особенное/единичное, что бытие придерживает на случай, когда потребуется вычистить авгиевы конюшни. В-третьих, Ничто́ не есть «другой (фр.Autre)», похищающий мою субъектность, досуг, порабощающий решимость, не есть «посторонний (англ.The Stranger, фр.L'Étranger)», — тот, кого я принял на постой, и кто, поправ свободы, выковыривает благоглупости из моего ума — как изюм из булки. В-четвёртых, Ничто́ не есть нигилизм, обесценивание ценностей, «смерть бога», закат цивилизации. В-пятых, Ничто́ не есть понятие себя поскольку, не будучи явлено уму в форме объекта, не стало предметом и не может быть фальсифицировано и верифицировано. В-шестых, Ничто́ не есть инобытие, куда сущее отправляется в отставку/ссылку к бесчисленным параллельным вселенным и квантовым мирам.

Ничто́ — дама на сносях. Подкладывать подушки под юбку, имитируя беременность — способ, которым она убивает время. Но и миру Хайдеггер даёт от ворот поворот. Как монокулярист и инструменталист, Хайдеггер позволяет миру «присутствовать здесь как уже всегда каким-либо образом, принятым к заботе… Мир артикулируется согласно возможным направлениям заботливости как окружный-мир (Umwelt), совместный-мир (Mitwelt), и мир-самого-себя (Selbstwelt)» [Хайдеггер М., 2012. С.57-59].

Но Хайдеггеру невдомёк, что и мир заботится об опекуне. Этого обоюдного попечения (бытия-ума/нуса-небытия) не достаёт Хайдеггеру, — не достаёт инверсии в структуре конверсии. И хотя Хайдеггер и говорит, что предметное наличествует (ist da) как означающее то-то, и то-то, что мир выходит навстречу в характере значимости (Bedeut samkeit), что мир встречается по-стольку, поскольку с ним заговаривают, и поскольку он сам требует обращения к себе, т.е. философ допускает экзистенцию, своего рода Dasein-мира, — так вот, допуская субъектность сущего, Хайдеггер не поясняет, каким образом оно умничает. Лишь дав робкий намёк на интенциональное любопытство со стороны сущего, на его готовую проклюнуться субъектность, Хайдеггер жёстко одёргивает себя: эта осмотрительность (Sichumsehen) приобретает характер лишь смотрения — на (Hinsehenauf). Другими словами, мир конституируется моей, а вовсе не бытием или обоюдной приязнью.

Но мир вопиет… И, услышав стенания, Хайдеггер протягивает сущему методичку, где перечислены способы, какими миру приличествует являться.

Summa summarum.

Хайдеггер подвергает бытие допросу с пристрастием. Наделив Dasein функцией дознавателя, выбивающего показания из бытия, пристёгнутого наручниками к столу с лампой, бьющей в глаза светом раскаяния, Хайдеггер перегибает палку. Разве ставить бытие в просвет, следуя полицейским инструкциям, не равносильно яростному допытыванию, домогательству и выкручиванию рук у подследственного? Будь не-сущее товарищем детских игр бытия дознаватель имел бы дело с Бытием-Умом/Нусом-Небытием, а не с бастардами. Сощурив глаз, Хайдеггер отвёл Ничто́ роль «подручного/Zeug». Но Ничто́ не знает в чём истина Бытия-вот, что и понятно: рассматриваемые порознь, бытие, ум, небытие — пустые множества. Действительно-сущими эти универсалии становятся в со-глядатайстве, в котором только и возможно обоюдное вопрошание, ответствование, поступки. Ведь только в триаде Что-Ни-Что истина является в форме тактильного/кинестезивного ума, в форме «кожи», которой соприкасаются члены триумвирата. Здесь каждый самораскрывается в зеркале другого. Здесь царит со-бытие/со-ничтожение, а истина оборачивается складчиной картин мира, той самой вожделенной полнотой Кантора. Признать это монокулярист Хайдеггер не торопится. Схватив со стола карандаш, заточенный под основание Гуссерлем, Хайдеггер прочерчивает вектор к вещам, без какой-либо инверсии с их стороны. Философу невдомёк, что вещи таращат на нас воспалённые, слезящиеся глаза, и что мир есть со-работничество смотрящего и усматриваемого.

Видя в небытии способ выявления истины Бытия-вот, инструмент различения правды и лжи, существенного и акциденциального, а не объективную необходимость, закон, суверенную универсалию, ничтожащую себя-в-себе, не по высочайшему соизволению Бытия, а по праву первородства, дающего принцу крови прерогативы, которые нельзя отнять ни конвенциональным сговором, ни буллой, ни подзаконными актами, Хайдеггер так и не зарегистрировал свой брак с истиной, — разве что морганатический. И Аристотель, и Лейбниц, и Хайдеггер видели в небытии орудие, пригодное для утилитарных целей. Так, намереваясь отойти от схоластически-номиналистического отрицания бытия, Лейбниц и Хайдеггер искали в небытии нечто «позитивное», что представило бы старый метафизический арсенал в выгодном свете. Похоже, оба потерпели неудачу. Причина — недостаточная аккомодация и аберрация в структуре созерцания. Но Хайдеггер не слепой, и даже не Эдип, ослепивший себя. Прищурившись, философ расчистил Horizon, чтобы мир вещей не застил мира идей. Но Хайдеггеру невдомёк, что идеи рождаются, живут и умирают в Ничто́, что в умах они лишь пережидают стужу, как перелётные птицы, что мыслит не Das Man, не Dasein, а Ничто в Ничто и посредством Ничто. Глаз намеренно сощурен, а указующий перст поднят в назидание тем, кто, отвергнув запрет Парменида («нельзя говорить или думать „не есть“», DK 8. 8-9), позволил невообразимому/невыразимому явиться глазу/уму в облике Демиурга, Логоса, Бога... «Не следует смотреть в Ничто», — предупреждает философ, как если бы речь шла о Солнце, обжигающем роговицу.

Список литературы:

Гаспаров М.Л. (1999) «Эллинские поэты VIII—III вв. до н. э.», М., Ладомир. Перевод. Нумерация фрагментов — по изданиям: H. Diels — W. Kranz. Die Fragmente der Vorsokratiker 10. Aufl. Berlin, 1961; Parmenides. Ed. L. Taran. 1974.

Гегель Г.В.Ф. (1974) Энциклопедии философских наук. М. «Мысль». Т.1, С.224

Лейбниц Г.В. (2005) Письма и эссе о китайской философии и двоичной системе исчисления / РАН. Ин-т философии; Отв. ред. А.П.Огурцов; Изд. подгот. В.М.Яковлев. – М.: ИФ РАН, С. 92

Хайдеггер М. (1993) Письмо о гуманизме // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М.: Республика, С. 192-220

Хайдеггер М. (1993) Что такое метафизика? // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М.: Республика, С.22.

Хайдеггер М. (1995) О существе и понятии φύσις. Аристотель «Физика» β-1. М.: Медиум.

Хайдеггер М. (2012) Феноменологические интерпретации Аристотеля (Экспозиция герменевтической ситуации). СПб.: ИЦ. «Гуманитарная академия», С.57-59.

Grünbaum А. (2004) The Poverty of Theistic Cosmology//British Journal for the Philosophy of Science. Vol. 55(4). P.561-614.

Lowe E.J. (1996) Why is there anything at all?//Proceedings of the Aristotelian Society. Vol.70 (suppl.) P.111-120.

Carlson E. and Olsson E.J. (2001) The presumption of nothingness // Ratio (new series). Vol.XIV (3). P.201-221.

Heidegger M. (1985) Phänomenologische Interpretationen zu Aristoteles: Einführung in die phänomenologische Forschung. Hrsg. von Walter Bröcker und Käte BröckerOltmanns. GA 61. Frankfurt a/M.: V. Klostermann, 1985. P.5.

Heidegger M. (2002) Grundbegriffe der aristotelischen Philosophie. Hrsg. Von M. Michalski. GA18. Frankfurt a/M., P.6.

«Поток сознания... Мысленный эксперимент t1»

 

6 ноября 2025

«Вопросы культурологии» № 1, 2024 (DOI 10.33920/nik-01-2401-02 УДК 122)

Тема: Hard problem of consciousness (Трудная проблема сознания) и Mind-body problem (проблема сознание-тело)

Резюме. Демонстрацией мысленного эксперимента по остановке "потока сознания" обосновывается концепция сознания как сложной системы со всё возрастающим  числом констант. По результату эксперимента выводится принцип коммуникативной неопределённости, на основе которого предлагается понимание сознания как континуума субъект-объектных доминант.

Слова. Эксперимент в философии, сознание, доминанта, идеальное, топология.

_______________________________________________________________

Сущее слепо. Поводырь (субъект) сопровождает его в инспекционной поездке. В пути обоим открывается существенное сущности каждого, а сырец реальности, избавившись от фракций, превращается в дистиллят, который субъект именует ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ, - т.е. тем, что воспринято и конституировано, что существует. И если поначалу познание мыслится, как «заказ», пожелавшей «узнать» что-то о себя вещи, - здесь субъект на побегушках у бытия, - то позже, став вольноотпущенницей, мысль поворачивает глаза зрачками внутрь. Таким образом, субъектность порождается из рутины, вначале как инструмент, а затем и как само-полагание.

Познавая, мыслящий субъект расширяет своё бытие до размеров сущего. Разум сам себе бог, устраивает большие взрывы, проделывает кротовые норы, разбивает биваки (пикники) на обочинах, чтобы аборигены, вскинув глаза, умилялись звёздному небу над головой и моральному закону внутри себя...Таким образом, само-познание - череда матрёшек, вбирающих в себя сестриц, и оказывающихся в утробе тех, кто постарше... Истина - фрактал, бесконечное число реплик, которыми высоколобые боги щедрой рукой засеивают пустоты макро-и-микромира...

Интуиции, изложенные нами, созвучны многомировой интерпретации (англ. many-worlds interpretation) или интерпретации Х.Эверетта, а также её молочным братьям - плодовитости Р.Нозика, изобилию А. Лавджоя, модальному реализму Д.Люиса. Концепции эти, возникнув из Копенгагенской интерпретации квантовой механики, провозглашают бесконечное дробление и ветвление сущего. Миром правит множество, содержащее в себе бесконечное число подмножеств, которые, в свою очередь, распадаются на бесконечные подмножества. Из этой идеи Георга Кантора возникла концепция многомирия (Д. Барроу, А.Виленкина, Б.Грина, М.Тегмарка, Б.Менского), допускающая расщепление сознания, которое больше не локализовано в мозге, индивиде, классическом мире, обнаруживает себя во всех возможных Вселенных, где оно ветвится, многократно клонирует себя, обивает пороги индетерминистских квантовых миров. Всё, что мыслимо, существует, - провозглашают адепты сверхреализма [1].

Согласно Копенгагенской интерпретации, вероятностный мир становится классическим в тот момент, когда подвергается наблюдению. Наблюдатель - реаниматор, возвращающий миру бытие. Без сущего мысль пускается во все тяжкие. Разве, умножая сущности без надобности, разум не стелет соломку под принцип морального долженствования? Разве многомирие не порождает нравственный плюрализм, в котором через червоточины (wormhole) моральное сознание вострит лыжи в царство политеизма с его кастами и человеческими жертвоприношениями? Не довольно ли пустых фантазий? Не пришло ли время применить Бритву Оккама, поскольку, рекрутируя зло из потенции в сущее, полнота становится ущербной в той степени, в какой допускает вседозволенность? Не пора ли вернуть сознание на его шесток? Порка пойдёт разуму на пользу. А лучший способ шунтировать сосуды ума - эксперимент. В нашем случае речь идёт о сознании, которое никак не втиснуть в прокрустово ложе трезвомыслия. Горшочек не вари! Довольно каши, заполнившей все уголки мироздания. Умерим же аппетит. Возьмём себя в руки. Во имя очевидности, - этой почтенной дамы, носящей траур по реальности, скончавшейся так скоропостижно...

Итак: я останавливаю сознание, вхожу в поток, редуцирую… Локация: туалетная кабинка жд/вокзала с металлическим плоским унитазом, потрескавшейся кафельной плиткой и простенками, выкрашенными в унылый фисташковый цвет… Перцепция: вижу рожицу на внутренней стенке кабинки, - свиной «пятак», лихо, в два штриха, нанесённый чёрным маркером… Апперцепция: оцениваю «бездарность» мазни, тесноту ватерклозета, установленного в угоду чьей-то стыдливости))) Кинестезия: а) чувство переполненности мочеточника и мочевого пузыря; б) тяжесть в желудке, - результат ночных бдений; в) недосып, вызванный бессонницей… Редукция: извлекаю из полузабытья образ Романа Виктюка, - за день до происшествия я черканул пару строк в дневнике о сценарии, который писал для маэстро в далёкие 90-е. Молодящийся старик, похожий на подновлённый Cadillac Le Mans Concept Car 1953-го года, Виктюк рыскает глазками по моему «мемуару» и повторяет, как мантру: всё помнит, сукин сын… Исполнив долг, выхожу из кабинки, тянусь к зонту-трости, но наглец, соскользнув с подоконника, врезается штыком в пах… Почти ору: «да, неужели?», после чего моя ветреность вставляет стеклярус казуса в не менее фальшивую оправу. Здесь целая россыпь поддельных бриллиантов. В холодном сиянии одного из стразов обнаруживаю себя в обществе ЛГБТ-активистов. Мы совокупляемся, - причём я догадываюсь об анальной подоплёке, поскольку повторное: «да, неужели?» произношу в жеманно-слащавой манере Р.Г., что выставляет меня в собственных глазах полным кретином. Я негодую, сопротивляюсь status quo nunc, и, пригрозив полицейской дубинкой, препровождаю распоясавшуюся грёзу в узилище для девиантных фантазий. Пусть кукует на хлебе и воде. Став цензором данной субкультуры, я лихо выпростался из-под хрустящей конфетной обвёртки, шелест которой едва не заглушил мои верноподданнические чувства. Я падаю на психоаналитическую кушетку, - жёсткое акушерское кресло, где мне предстоит принять роды у самого себя. Но прежде я замещаю «скабрезный» сюжетец побасёнками Виктюка о вороватой домработнице, таскавшей его кофе, сетованиями на бесчувственного отца Глена Гульда, отключившего гениального исполнителя токкат и фуг Баха от аппарата искусственного жизнеобеспечения. Сработало. Мишура лиц и звуков, отхлеставшая меня при выходе из уборной, оцарапывает взгляд и слух, но не вытаскивает крюками из подсознания новых оборотней. Скорее на воздух - к северному июльскому солнцу, уже подёрнутому пеленой осени! Выйдя на перрон, я прыгаю в электричку. Мурашки удовольствия снуют в области живота, петляют по пищеводу и взбираются по позвоночному столбу к голосовым связкам, чтобы свить гнёзда и даже вывести птенцов. Я горд за себя: гетеросексуалы, укрывшиеся за стенами моей крепости, могут не опасаться новых приступов. Либертены повержены. Их предводитель бежал. И в награду за гендерную непоколебимость, сладкая истома разливается по всему телу, - так приключение, грозившее опасностями, сойдя со сцены, удостаивается жидких аплодисментов)))

Эксперимент прерван. Вопросы ломятся в сознание, которое мы надеялись разговорить за чашечкой кофе. И главный вопрос: возможно ли остановить поток и всё рассмотреть, как в рапиде, - этот приём часто используют в кино, чтобы показать замедленный полёт пули? Да, возможно. Но для этого потребуется: 1) остановить сознание, чтобы вычленить из него фрагмент t1; 2) удерживать t1 над потоком, постоянно репродуцируя фрагмент и блокируя перцепцию; 3) изготовиться к редукции, отобрав инструменты и определив конечную цель; 4) восстановить пробелы и лакуны сознания, применив inference (додумывание, домысливание) и implicatio (связку/сшивание) разорванной ткани повествования, - так  устанавливают ordo naturalis (естественный порядок) дискурса, в котором нет места недоговорённостям; 5) произвести анализ и синтез; 6) наградить себя за редукцию выбросом адреналина (эпинефрина) в кровь, что апперцепция ощутит как прилив сил и чувство бодрости.

Таким образом, фрагмент t1, выхваченный из потока, мы просвечиваем интенциональной редукцией, чтобы вернуть сознанию себя же, но уже заново конституированным в акте само-полагания. Здесь объект и субъект образуют коммуникативное единство, а сам метод вычленения логически безупречного предложения из вороха междометий, ставит целью - преодоление коммуникативной неопределённости. Эта неопределённость возникает по причине всё возрастающего числа констант, с помощью которых постигается стихия сознания. Будучи possibilia (чистой возможностью), поток сознания - как кот Шредингера - пребывает в суперпозициях: жив и мёртв одновременно.

Поток сознания, таким образом – это понятие о сознании как текучей, дискретной, изменчивой и непредсказуемой субстанции.

Впервые термин вводит Уильям Джеймс в «Principles of psychology» («Принципы психологии») (1890/1950), где определяет сознание, как «единый, динамичный, постоянно изменяющийся поток переживаний». Произнося слово «сознание», Джеймс подразумевает «мысль», «поток мыслей». Сознание для него не есть нечто соединенное, связанное, оно течет, как «река» или «поток». Из метафоры «реки» он образует понятие потока сознания (англ. Stream of consciousness), понимая под этим «поток мыслей, поток сознания или поток субъективной жизни» [2].

Метод «потока сознания» активно разрабатывали писатели модернисты В.Вулф, Дж. Джойс, У. Фолкнер. Однако корнями он уходит в классический роман.

В «Войне и мире» Лев Толстой так описывает полудрёму Николая Ростова накануне битвы при Аустерлице («...Да, бишь, что я думал? — не забыть. Как с государем говорить буду? Нет, не то — это завтра. Да, да! На ташку, наступить... тупить нас — кого? Гусаров. А гусары в усы... По Тверской ехал этот гусар с усами, еще я подумал о нем, против самого Гурьева дома... Старик Гурьев... Эх, славный малый Денисов! Да, все это пустяки. Главное теперь — государь тут. Как он на меня смотрел, и хотелось ему что-то сказать, да он не смел... Нет, это я не смел. Да это пустяки, а главное — не забывать, что я нужное-то думал, да. На — ташку, нас — тупить, да, да, да. Это хорошо») [3].

Во фрагменте чётко видно, как сон, сморивший Ростова, спутывает мысли, делая границы субъекта призрачными. Толстой, однако, исследует только один компонент потока сознания - так называемый внутренний монолог, - то, что когнитивная лингвистика позднее назовёт «внутренним голосом» (articulatory loop) или вербальной репетиционной системой, которая работает в связке с «внутренним глазом» (visuo-spatial sketch pad) или визуально-пространственной репетиционной системой [4].

В действительности же, поток – это цепь дискретных актов сознания, образующих череду субъект-объектных доминант или «ареопаг»[5]. Эти ситуативные множества поочерёдно/одновременно владеют субъектом. Они активны, автономны и гипостазированы, что, впрочем, нуждается в демонстрации, поскольку все усилия философии со времён Платона придать идеальному статус ИДЕЙ, не увенчались успехом. Доминанты к тому же алчны, честолюбивы, стремятся любой ценой захватить трон Альфа-доминанты, калифа на час, став которым психическое разнообразие затухает, а мышление обретает черты рутины и тавтологии.

Продолжив мысленный эксперимент, возьмём ланцет и разрежем поток «вдоль и поперёк». Здесь соприсутствуют: перцепция и апперцепция, кинестезия и ориентировочные рефлексы, аффекты (passion) и оператор трансфера, переключающий импульсы с периферии на центральный диспетчерский пункт - «линзу» сознания. Эта собирающая линза фокусирует данные, чтобы в пучке света доставлять их на внутренний экран. Луч – то существенное, что субъект скармливает «интенциональному любопытству» и что экзистенция, требующая «сатисфакции», считает достойным актуализации. Актуально то, что важно здесь и теперь. Все прочие «мнимости» не доходят до экрана, - эффект «незрячести», «тугоухости». Часто, глядя на предмет, мы видим внутренним взором вчерашний день. Рецепторы блокируются, но лишь частично. Полудрёма (не путать с сумеречным состоянием сознания в патопсихологии) образует купаж и смешение перцепции и внимания. Впав в своего рода анабиоз, сознание трансцендирует или направлено на себя, что и объясняет заторможенность, суггестию, нечувствительность к внешним раздражителям.

Заняв места, согласно купленным билетам, зрители устремляют взор на экран. Публика – субъект-объектные доминанты. Поток сознания, образуя запруды, стремнины, работает как «процессор», перемещающий «контент» от пользователя (доминанты) к модератору  (альфа-доминанте). Этот «ареопаг» и решает, какие явления душевной жизни извлечь из луча, а каким - от ворот поворот. Билетёр, рассаживающий припозднившиеся парочки, твёрд и решителен. Это «Я/Эго» - наш собственник и душеприказчик. Часто доминанты  слышат от «Я/Эго» самодовольные возгласы:  это мой фильм, я его продюсер, режиссёр и даже исполнитель заглавной роли. Другими словами, актуализация – предмет само-полагания субъекта. Всё, что неактуально, не опредмечивается, не объективируется.

Как часто альфа-доминанты сменяют одна другую? Расстояние между двумя устойчивыми возбуждениями в коре головного мозга - одно событие. Это событие может наступить в следующий миг, но может заставить себя ждать годами, если субъектность утрачена по причине безумия или иных обстоятельств.

Нельзя определить смысл фрагмента t1, не уяснив и не увязав все его элементы. Понять - что вытолкнуло к бытию слово, причудливую игру образов, можно, собрав все данные об акте сознания, процессах, способствовавших или препятствовавших его появлению. Количество констант, определяющих место фрагмента t1 в мироздании, неисчислимо. В ход идут  методики: 1) нейрофизиологии; 2) биофизики и молекулярной биологии; 3) цитологии; 4) психологии; 5) философии сознания (йога, исихазм, мистика); 6) феноменологии; 7) дискурс-анализа; 8) математического моделирования; 9) квантовой механики; 10) топологии; 11) концепции модального реализма; 12) наук о Космосе и Земле, учитывающих все события, когда-либо и где-либо имевшие место во всех возможных мирах, - всего того, одним словом, что предшествовало фрагменту t1, что вызвало его к бытию.

Начав с ближайшей локализации актов потока сознания, вооружившись топологией,  мы ограничимся ландшафтом, в котором протекал «поток», и из которого был выхвачен  «фрагмент». Мы охватим экосистему и ойкумену, прибегнем к геологии, геодезии, изучим атмосферное давление, солнечную и магнитную активность, нейтрино, бомбардирующие хрупкий бисквит мозга. А, взяв в руку скальпель, другой мы швырнём сознание на холодный хирургический стол, чтобы углубить надрез. Мы увидим триллионы актов, затаившихся по ту сторону распора, миллиарды субъектов, тайно квартирующих в нашем уме, получивших постой чужих идей и образов, которые нашёптывали нам горячими и влажными губами свои вердикты, - то, что мы, похваляясь, приписывая нашему бессознательному, подсознательному и сверхсознательному.

Сознание наше поли-субъектно. Но поди, исчисли его предикаты… Ведь, чтобы намотать на клубок «все» причины, вызвавшие нас из несущего, предстоит излазать каждый уголок Вселенной. Начнём с реликтового излучения, - этих писем из прошлого, датированных t=0 (t. P). Перелистаем пожелтевшую, пыльную подшивку, чтобы, пройдя сантиметр за сантиметром весь Универсум, очутиться в планковской эре…Ого! Далеко же мы забрались))) Здесь Ничто кажет нос, открывая следопыту ЗАМЫСЕЛ, предшествующий Большому взрыву. Нас удостоят зрелища зачатия, вынашивания и изгнания материи, последующей Инфляции (10-35 –  10-32с), Андронной эры (10-32 – 10-4с) и Лептонной эры (10-4 – 10с). Здесь, в предмирье, предшествующем сингулярности (коллапсу), нас ждёт встреча с НАЧАЛОМ, - вожделенной мечтой всех философов и поэтов. Проследив обратный маршрут сущего, все его метаморфозы, мы обнаружим фрагменте t1 там, где извлекли его из потока.

Но каков итог миссии? Как мы уже отмечали в начале статьи, в соответствии с Копенгагенской интерпретацией квантовой механики, сознание больше не имманентно субъекту, и носит вероятностный, недетерминированный квантово-механический характер. Говоря проще, мы не принадлежим себе, - ни наши чувства, ни наш ум, ни наше тело))) Учитывая этот парадокс, мы вводим принцип коммуникативной неопределённости. Максима его проста: Если в момент высказывания t1, t2, t3 нет данных о константах ментального мира субъекта, в связи с чем не ясно: что стало причиной акта (субъект, ареопаг, мультиверс), то допустимо, что мысль/мышление радикально изменяют и структурируют бытие.

Мы обосновываем принцип идеями Хью Эверетта - создателя многомировой интерпретации квантовой механики [6], который, ввёл понятие «соотнесённого состояния» (англ. relative state), имея в виду состояние подсистемы, включающей в себя наблюдателя, что счастливо избавляет эту систему от коллапса волновой функции. В результате реализуются сразу все возможные состояния, т.е. квантовый мир расслаивается (расщепляется, ветвится) на параллельные классические миры. Из этого мы выводим понятие неконвенционального субъекта, - такой субъект-объектной доминанты, чьи основания неочевидны, чьи предикаты неисчислимы. Такой субъект всецело принадлежит поли-субъектному сознанию, поскольку: Ego esse, cum de me, me, me et cogitationes aliorum (лат. Я существую, когда обо мне, во мне и мной мыслят другие).

Понимая опасность дурной бесконечности, впав в которую разум рискует очутиться у корыта агностицизма, мы разрабатываем рабочую модель. Назовём её «строгой», поскольку число констант, учитываемых при исследовании фрагмента t1, должно быть ограничено релевантным списком, заполнить который должен субъект познания, руководствуясь перцепцией и апперцепцией. Всё, что лежит за пределами верифицируемого опыта,  относится к модальностям, которые репрезентируются лишь в интуициях, актах религиозного откровения, солипсизме, что, однако, не умоляет ценности такого рода вопрошания истины. В конечном итоге, лишь самоотчёт «Я», апеллирующего к бесконечному числу констант, должен редуцироваться принципом коммуникативной неопределённости, т.е. приниматься в расчёт, но с оговоркой – как вероятностный (modality). Это значит, что достоверность сознания (как континуума сущего и несущего, само-полагающих себя посредством субъекта), не может быть поставлено под сомнение, коль скоро идея о таком положении дел присутствует в представлении – здесь доказательство бытия Бога любезно предоставило нам свой онтологический аргумент.

Предмет философии  - существенное сущности сознания. И пусть ум, взыскующий правды, деятельный наблюдатель, несущий крест познания, подхваченный из рук тысяч поколений, продолжит дело философии. Это дело не сдано в архив с уходом Хайдеггера. Оно бесхозно и по-прежнему лежит на садовом столике, шелестя страницами на ветру в ожидании цепких пальцев…

Примечания:

1. См.: А.С.Карпенко. Логика & метафизика. Центр гуманитарных инициатив. Москва-Санкт-Петербург. 2017.С 348-366.

2. См.: У. Джемс. Психология. М.: Педагогика, 1991, С. 56-80.

3. Лев Толстой. Война и мир. Т. 1, ч. 3, гл. 13.

4. См.: М.Макаров. Основы теории дискурса. Москва. «Гнозис». 2003. С.150.

5. Термин субъект-объектная доминанта образован нами из понятия «доминанта» (от лат. dominans, dominantis - господствующий). Впервые его употребил русский физиолог Алексей Алексеевич Ухтомский. Хотя «свои» доминанты были у Павлова, Бехтерева и Сеченова. Ухтомский настаивал на том, что доминанта  трансформируется в любое «индивидуальное психическое содержание», оставаясь общим свойством всей центральной нервной системы. Он различал  «низшие» и «высшие» доминанты. Первые - физиологические, вторые, возникая в коре головного мозга, структурируют «акт внимания и предметное мышление».

В отличие от физиологов школы Ухтомского, мы понимаем доминанту шире, как совокупность актов (восприятия, представления, редукции и социального действия), которые затрагивают не только биологические, физиологические и психические детерминанты, но охватывают человека целиком. Не очаг, созданный причудливой игрой обусловленностей, устойчиво длит возбуждение, а весь человек, вся его  целостность, всё его «внешнее» и «внутреннее», взгромождаются на кончик пера, вершину доминанты, овладев которой, он пишет самоотчёт о борьбе за субъектность.

Именно доминанта извлекает из толщи биологического, психического и ментального то, что ей представляется актуальным, решает  - какое содержание интенциональных объектов и каким  способом  конституировать в момент  времени  t1. Насытив любознательность, доминанта перепоручает роль верховного арбитра следующим доминантам, образующим «ареопаг» субъект-объектных доминант. Доминанта знает свой шесток. Ей предписан набор «па», варьируя которые, она вальсирует, чтобы в следующий миг перейти на танго, бостон, джигу, фламенко, румбу, русскую удалую присядку. В доминанте уживаются творческое инакомыслие и чопорность, эклектика и следование традиции. Она детерминирована и свободна, как всякая мысль. Это тождество свободы и обусловленности и составляют своеобразие живого сознания - континуума субъект-объектных доминант.

Наше дыхание дискретно: вдох-выдох...Также работает и механизм устойчивых временных возбуждений в коре, комплекс этих перцептивно-апперцептивных событий образуют доминанту №1, которую питает энергия живого интенционального акта. Исчерпав событие, на место прежнего возмутителя спокойствия приходит новый - доминанта №2, - не исключено со-существование  дюжины доминант, сошедших с театральных подмостков, но желающих подавать реплики из-за кулис. Чаще так и происходит, - и тогда на авансцену выходит альфа-доминанта: тот режиссёр, который сшивал пьесу мизансценами, репетировал с актёрами, подбирал костюмы, грим, реквизит. Режиссёр находился в суфлёрской будке, или сидел на приставном стульчике в шестом ряду партера, чтобы выйти на поклон под аплодисменты публики - со времён Станиславского, к слову, именно шестой ряд стал "царской ложей" для артистов труппы и родственников актёров-премьеров)))

6. Hugh Everett III. :PhD Thesis. - Princeton (NJ) : Palmer Physical Laboratory, Princeton University. — March 1, 1957. - 22 pages.

P.S.

Что есть несущее?

Ответы лежат в двух подходах к методологии познания: рациональном, когда опыт/эмпирика моделируют иррациональный объект "несущее", чтобы, исчислив и исчерпав предикаты, подвергнув их де-конструкции, обнаружить сухой непереводимый остаток – «верифицируемое небытие»; иррациональном, когда изгваздавшись на пути к Ничто́, посадив тысячи заноз, религиозное чувство рассматривает себя, как объект исследования. При этом предполагается, что несущее являет себя не в перцепции, чтобы разум объективировал явление, сделал его предметом представления, а входит в горячее сердце адепта, в воображаемое, которое и структурирует заново. Откровение, таким образом, дано/взято субъектом религиозного опыта в последовательной цепи актов: 1) неосознаваемом форматировании сознания со стороны Ничто́; 2) анализе чувственной достоверности своего «Я»,  побывавшего в цепких пальцах несущего. В конечном итоге ratio, взяв в руку инструмент религиозной аналитики, извлекает из «заноз» след Ничто́, успевшего сверкнуть пятками. Откровение непознаваемо. Но несущее, отхлестав мысль ворохом цыганских юбок, оставило на ладони субъекта клок цветных ниток, - само-очевидное Ничто́. Этот артефакт, - речь, разумеется, идёт о преображённой чувственности, страхе и трепете, вызванных событием встречи с несущим, широкой рукой сеятеля швырнувшего в унавоженную почву сознания семена, которые вот-вот взойдут и заколосятся, - Cogito и кладёт на зуб, как крепкий орешек, расколоть который ему не под силу. Но разум борется. Свой сизифов труд он исполняет безропотно. Видя это, душа оттаивает, а сердце щемит от радости, которая переполняет его без всякой на то причины.

Гегель прав, говоря, что в бытии нет и речи о чём-либо конкретном, ибо «бытие есть именно лишь то, что совершенно абстрактно. Согласно этому, и сам по себе вопрос о бытии бога, бесконечно конкретного в самом себе, малоинтересен» [1]. Таким образом, Ничто́ «присутствует» в начале и в конце «становления», но никогда не перешагивает границы/демаркации потенциального и актуального. Ничто́ рождается/умирает, как конкретное единство, но, как Всеобщее, оно абстрактно. Понятно, что конкретное не есть бытие, но лишь сущее, но конкретное не есть и небытие, но лишь несущее. Несущее, таким образом, не есть форма, вещь, место. Но только - потенция. Как же, спрашивается, кто-то/что-то актуализирует потенцию, извлекая из неё прото-сущее?

Отвечая, заострю внимание на том, что субъектность за-рождается, когда намеренно в потоке сознания образуется дискретность - разрыв, перенаправление, измерение силы, скорости потока и т.п. Тогда поток сознания – это чистое Ничто́, где в зазоре, расширенном хирургическим распором интенции, в рваной ране, сквозь которую видится будущее/прошедшее сознания, его возможное/неотвратимое, субъект самоочевиден, полагает себя истинно-сущим, знает, что за пределами свободы и ответственности, возложенных им на себя, сознания нет или ещё нет. Этот фрагмент вот-бытия и есть реституция, которую Ничто́ уплачивает сущему за арьергардные бои. Сознание не довольствуется лишь достоверностью себя,   поставляемой ему перцепцией. Ясно, что бытийствование  сознания возможно лишь как становление, понимаемое сознанием как долг, забота и попечение о существенном своей сущности. Такое трезвомыслие в локусе вот-бытия Гуссерль называл  пра-импрессией, - тем, что актуально «теперь». Чистое же Ничто́ лежит в области неосознаваемого психического: а) ретенции Гуссерля, - сознание момента, который вот-вот миновал, проследовал в архив, где его запротоколировали, проштамповали и забросили на антресоль; б) протенции - то, что вот-вот ввалится в сознание с шумной ватагой актов, следующих за «теперь», как антиципация будущего на основе только что бывшего актуальным. Сознание существует пока Ничто́ знает своё "нечто", – т.е. пока мы в авангарде сознаваемого, пока удерживаем усилием интенциональной воли само-полагание сущего. Чистое же Ничто́ – есть отсутствие в представлении объекта по причине того, что он не явился, а явившись, не был востребован, был взят, но затем выставлен за порог, остался в прихожей, но так и не дождался провожатого на аудиенцию.

Примечание:

1. Г.В.Ф.Гегель. Энциклопедия философских наук. Т.1. Наука логики. М., «Мысль». 1974.С.226).

Что мы делаем, произнося слова...

Цель коммуникативного акта - речевое бессмертие. Не пропозиция, не репрезентативное сообщение о положении дел, а такое расширение (репродукция) нашей «речевой личности» в бесконечность, направленное как в будущее, так и в прошлое, при котором наша физическая смерть - фикция. Со-беседники, таким образом, получают прививку от Ничто, включив в свои «речевые личности» всех наследодателей предков, все пантеоны богов, - весь багаж, одним словом, с которым прото-коммуниканты явились на постой. Дискурс поощряет говорящего выдавать койко-места чужим идеям, фантазиям, картинам мира; расширять ментальное присутствие в речевом таксоне, становиться и органом артикуляции, и местопребыванием всего речевого континуума.

Даже в элементарном акте мы препоручаем свои прессупозиции речи, которая слышит, видит, чувствует, осязает и обоняет наши ментальные тела. Речь возлагает на себя попечение о «Я», шунтирует сосуды ума, берёт на поруки то, что мы обронили (неотрефлексированное, непрочувствованное, непрожитое). Речь извлекает из породы руду, ставит на крыло все наши не оперившиеся идеи. Коммуникация, таким образом, служит двум целям: а) расширению числа импликатур (смыслов) до размера человечества, абсолютного духа; б) раскрытию messege всех «речевых личностей», расквартированных в субъекте - как завершивших диалог, как участвующих в дискурсе, так и тех, которым ещё предстоит в него вступить. Коммуникация, - даже кухонная перебранка, - согласно Копенгагенской интерпретации квантовой механики, разносится эхом по всем уголкам Вселенной, наведывается во все возможные миры, радикально меняя прошлое, настоящее, будущее. Человек обречён на речевое бессмертие, и это обстоятельство, пусть и мало утешительное, заставляет со всей ответственностью относиться к придыханию, к тому, как мы изготавливаемся к слову, к строгому отбору - что эксплицировать, а что имплицировать (explicated vs. implicated). Все эти императивы заставляют по новому взглянуть на бытие человека в мире, становящегося на наших глазах и малым Богом, и малым Логосом...

 

Верно, что мысль и сознание взаимо-опосредованы. Здесь две возможности: 1) сознание мыслит; 2) мысль сознаёт.

Могут спросить: а каковы шансы субъекта не раствориться в ментальности постороннего? Проще говоря: на какую свободу (в экзистенциальном смысле), может рассчитывать «моя» мысль, угодив в чужое сознание? Однозначного ответа нет. И всё же есть три сценария.

Сценарий №1. Мой ментальный след заметёт первая же вспышка хозяйского гнева.

Сценарий № 2. Затесавшись в чужой ум, — между хозяйскими страхами, застарелыми обидами и планами на уикенд, — моя мысль может расчитывать на развитие, что есть эмпатия, или на произвол, когда ей укажут на шесток.

Сценарий №3. Моя мысль органично вплетётся в посторонний ум, позволив ему мыслить моей мыслью, а моей мысли — мыслить мыслью чужака.

2.241 Мысль разложена по карманам: моего, чужого, обоюдного.

Теперь следует углубиться в либретто этих сценариев.

В первом либретто я выдвигаю гипотезу, при которой сама мысль выбирает: как родиться, прожить и умереть. Чужая мысль может попасть в мой ум в виде сигнала-кода, который задержан моей перцепцией/апперцепцией, и уже потом препровождён в «семантическое поле» (Василий Налимов) или просто в «поле» (Курт Левин). Сигнал опознан как иноагент, у которого послание ко мне. Это послание я додумываю, привлекая инференцию. Предстоит воссоздать мысль чужака по лекалам сигнала-кода и из местных комплектующих: моего квалиа, памяти, воображения и продуктов ума: воспоминаний, представлений, воображаемого. Воссоздание обоюдно.   

Во втором либретто иноагент — слово-субъект. Эта мысль цельна, едина,   гипостазирована, обладает энтелехией и волей. Слово-субъект, будучи разумным сущим, мыслит во мне и мной. Слов легион. Предоставив им койко-места, я позволяю чужакам учредить ареопаг доминант, борющихся за господство над моей психикой. Здесь верховодят альфа-доминанты (калифы на час), они и обеспечивают ситуационное единство моего сознания.

В третьем либретто иноагент — трансцендентальное Я. Формой оно напоминает сферу, тор, скульптуры высших идей, которые бессубстратны, бессубстантивны, бессубъекты, и соприкасаются с себе подомными «кожей» из знаков и символов. Эти идеи нельзя уяснить, узреть. Но их можно «облазать», совершив вылазку в эмпиреи (от др.—греч. ἔμπυρος — огненный), в Ничтó.

К высшим идеям относятся идеи добра и зла, жизни и смерти, божественного и инфернального — всё то, что расширяет пределы трансцендентального Я.

С Дашенькой на кухне Люцифера

Александр МЕДВЕДЕВ

Сетевой литературный и исторический журнал КАМЕРТОН. № 166 - Август 2023.  Критика

 

     «Сам чёрт ногу сломит на кухне романиста. А беллетрист, перебравший церковного вина, бухнет перед визитёром столько архаизмов, корчащихся в родах неологизмов, что диву даешься, как читательский желудок не выбросил белый флаг. А иные зачины плодятся как мясные мухи, и история, покачиваясь на кончике языка/пера, источает зловоние, как освежёванная туша. Собственно, о таком сюжете и пойдёт речь...»   

      Юрий Кузин, «Люцифериада», журнал «Москва», № 3, 2022                                                                                                                                                                                                                                                                                         

      И то правда, что делать на писательской кухне или «в людской», где в одной – в корзинах, баулах, вёдрах, кошёлках, банках теснятся разной степени свежести съестные припасы и экзотические специи, а в другой – остатки с барского стола низкокалорийного постмодернизма? 

    Что делать тому, кто привык ожидать от чтения достойного стилистического угощения в соответствующей сервировке? Правда, на кухне Юрия Кузина собраны не абы какие припасы, – о, автор подлинный гурман, искушённый в науке любви к мудрости! Но, право же, голова может пойти кругом от смести множества тончайших и пикантных ароматов, собранных в его тесноватой, – повесть небольшая, – по сути, кухне.  Там и Лейбниц, вводящий в философический обиход термин «теодиция», и античный Лукиан, «уличающий Зевса», и Псевдо-Дионисий-Ареопагит, «видящий причину зла в недостаче блага», и Григорий Померанц, с предположением, что «дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело», тут и, единым блоком выступившие – Ницше, Шпенглер, Нордау, Бердяев, учуявшие на рынке европейских вкусов и идей «дух измельчания и вырождения»… А что, кухня есть кухня, на ней всяких духов намешано. Но, не о чувстве ли меры напоминал О. Уайльд, говоря, чтобы узнать вкус вина, незачем выпивать всю бочку?  Автор «Люцифериады», автобиографической повести, признаётся: «Я должен смириться с ролью неудачника, так и не вписавшего в историю духа слово тринокуляр, как досократики — Fusiz, Аристотель — Energia, схоласты — Actus, Декарт — Perceptum, Кант — Objectum, Бергсон — La durée, Хайдеггер — Dasein, Сартр — Liberté, а Соловьёв, Булгаков, Флоренский и Карсавин — Всеединство».

   – Как Тебе, «любезный читатель» (я повторяю обращение автора), весь этот парфюм – купаж имён, терминов, упоминаний теорий, постулатов, мáксим, прописных и прикровенных истин? как они тебе в параметрах указанной кухни – небольшой повести? – Кажется, душновато. А ведь это малая толика из многочисленных перечислений душистых «философических припасов», благоухающих на кухне автора. Ему что, он специалист, «принюхался», знает, когда надо упомянуть Декарта, когда Картезия. А каково «любезному читателю» не специализированного философско-богословского, а литературного журнала «Москва», опрометчиво пошедшим на запах кухни Юрия Кузина? 

     Вот, к примеру, фрагмент повести – на пробу. 

    «Говоря же о природе порока, не будем забывать, что негация, чистое отрицание, ещё не сам грех. Аргументы против зла (ущербность отпавшей твари, злоупотребившей свободой), всего лишь локутивные акты, не поднимающиеся до речевой прагматики, в то время как дискурс о дiaволе нуждается в иллокутивных актах, в перформативах, призывающих на баррикады брани духовной. Только когезия и когерентность, связность и соподчинённость, производят ясное усмотрение причин зла». Автор использует слова в качестве «символов» или «гиперссылок», знакомых, как он правильно полагает, любому культурному человеку, но которые останутся непонятными и не вызовут должного отклика у не «книжного» человека. Прочтёшь, скажем, вышеприведённый абзац и поневоле вспомнишь реплику Дашеньки («Свадьба», А. Чехов, 1890 г.): «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном».

     Образованность автора «Люцифериады» несомненна, Юрий Кузин действительно специалист, искушённый в вопросах философии, культуры и искусства. Вопрос в том, для чего он немилосердно «грузит» образованностью «любезного читателя»? Помимо отсылок в философию, на страницах повести обильно цитируется Евангелие, нечто из произведений отечественной, а также зарубежной литературной классики и современности, вспоминаются знаковые театральные и кино-шедевры и их авторы…  Не для того ли он привлекает всевозможные «учёности плоды», чтобы показать, какими сложными путями автор повести пришёл к мысли о создании фильма «Левша» (Der Linksander), – «короткометражке, снятой на бойком австрийском диалекте о детстве Гитлера», – которым он на Каннском фестивале (1999) конкурировал с «Молохом» Александра Сокурова?  Повесть «Люцифериада» – рискну дать определение, робко приблизившись, ну, как бы к лексикону автора, – это попытка интуссусцепции (в медицине – врастание одной ткани в другую). Что пытается сращивать автор? 

     «До того, как набить шванк на клавиатуре, не зная, отнести ли compendium плевков и подзатыльников к заре, которую пропел петух, или посчитать роман родом примера (exemplum) того, как самонадеянность платит по счетам, — так вот, теряясь в догадках о жанре, я саморазоблачился в социальных сетях». Чтобы нам с чеховской Дашенькой понять, о чём, собственно, здесь говорит автор, – не нам, конечно, говорит, а образованному, «книжному» человеку, – пришлось отвлекаться на поиски значений следующих слов: Шванк – жанр немецкой городской средневековой литературы, часто сатирического и назидательного характера. Compendium – от латинского «сокращение, сбережение, прямой путь». В киносъёмке – устройство к съёмочному аппарату, состоящее из светозащитной бленды и держателя светофильтров. Exemplum – от латинского «пример» – анекдот с моралью, реальный или вымышленный, используемый для иллюстрации какой-либо точки зрения. Это слово также используется для выражения действия, выполняемого другим человеком, и используется в качестве примера или модели.

     Воистину, учение – свет! «Люцифериада» – это, оказывается, «анекдот», рассказанный режиссёром и сценаристом в специфике артхаусного кино, не рассчитанного на широкую публику, то есть не для нас с Дашенькой, а для посвящённых интеллектуалов. Повествование о мытарствах «жертвы бездушного ВГИКа», о трудностях, с которыми столкнулась съёмочная группа фильма «Левша», удостоенного приза за лучшую режиссуру игрового фильма, автор соединяет с философско-богословским и культурологическим обоснованием этого повествования. На деле же, «автокомментарии» Юрия Кузина, предназначенные для интеллектуального, мировоззренческого и религиозного «светофильтров», не позволяют возникнуть общему стилистическому колориту повести. Ей при обилии, так сказать, акциденций (в данном случае – украшений), которыми полнятся слишком частые «автокомментарии», не хватает субстанции. А именно, не хватает внятного рассказа о том, что существовало само по себе, чем жил и вдохновлялся, отчего страдал и за что боролся автор в период, о котором он хотел поведать читателю, но сделал это в изощрённой форме. Обильные, если не сказать, навязчивые «автокомментарии» выглядят в повести явным излишеством, любопытная история теряет цельность восприятия. К тому же эти вставки в итоге не могут создать у читателя впечатление о сугубо фестивальном фильме «Левша». Его просмотр, возможно, быстрее, полнее и ярче высветил бы детали, в которых кроется… Да уж, лучше один раз увидеть.

     В своеобразном кинематографическом монтаже, положенном в основу композиции повести «Люцифериада», нетрудно усмотреть поиски к расширению жанра повести. Их можно только приветствовать, ибо нередко н границе жанров открываются новые горизонты творческих возможностей. В тоже время, резкий отказ от традиции, присущей повести как таковой, снимает вопрос о мастерстве, устраняет критерии. А что такое искусство без мастерства? Кухня без повара? 

     Впрочем, автор предупреждал…