Molbard
1.Только вчитался в основной текст, там уже представлен этот метафорический оборот с «частью», как предполагается, «высшего целого». Рассудочно сформулированное положение. Хотя правильнее.в строгом «философско-диалектическом» смысле употреблять понятие «момента» (правильно то можно помыслить не обращение «части» и целого (ведь часть не всеобща и не объективна, поэтому личностное самобытие становится эпифеноменальным), а обращение целого («симфонической личности», как выразился бы Карсавин) и многих частей (-как момента тотальности, в котором индивидуалное многочастия, схваченное единством личности, соотносится с многообразием – «самораскрытием бытия в многих особенных образах»). Православное «при-частие», конечно же сказывается в таком истолковании «с-частья»: становление «со-причастным» может истолковываться двуаспектно: и (1) как причастие энергийное –«по благодати» («стяжание» - делание и созерцание) Божеству («лицетворение»), и (2) как установление всеобщей симфонической сопричастности рода человеческого – сопричастности по общей природе (личностная сходимость в преображенной природе) - достижение «конкретного единосущия» (Н.Лосский), возможности которого приоткрываются уже соборно-церковным общением и воплощаются в образе церковного единства .
2. Но выражение «причастия», само по себе экзегетически глубокое, но не вполне удачное, поскольку «причастность» по телеологии предполагает снятие всякой «участненности» бытия в эсхатологической перспективе, в реальном же историческом времени опыт причащения сам по себе всегда частичен – нагружен природной дискретностью, которой можно, конечно же, противополагать благовестимо-чаемое состояние цельности, но достижимое именно энергийно (синергийно). Но вот синергия в аспекте (2) общения требует для себя природных форм (церковная община – братство –школа –семья по телу - государство), а вот здесь уже трудно избежать «сказуемости» природного участнения (об этом хорошо говорил свящ.Г.Кочетков, приводя такие примеры: тот же церковный приход устраивается по местному – мирскому принципу и потому индивидуалистичен / даже в монастырской жизни мы видим не личностностную симфонию, но индивидуалистически-единоначальную иерархию, - так, бывший солдат прп. Пахомий Великий, получив от чинного ангела устав, заложил это военный принцип во всякую киновию… «отсюда в монастырях наблюдается тенденция не столько к общению в целомудрии, сколько к подчинению человеку или к одиночеству, не столько к нестяжанию и общению имуществ, сколько к складчине»). Вот вам и сказуемость природного участнения там, где по причастию всякое участнение должно сниматься: подчас побеждает не общение, а контакты, не соборность, а сборность, не братство, а патернализм («отцы»!), не личностность, а индивидуализм.
3.«Почему я вижу счастье в частичном отказе от себя?» А как Вы определяете, насколько «частичным» должен быть «отказ от себя» и какую свою «часть» вы бы хотели сохранить в собственности? («Не обвиняй меня , Всесильный, и не кори меня, молю, за то, что мрак земли могильной с ее страстями я люблю»…так, кажется, у М.Лермонтова). В связи с этим скажем о Достоевском (тем более, что в этой теме договорились уже до платонических интерпретаций http://rechi-k-bogu.livejournal.com/36211.html).
Вот уж где и у каких героев никакой частичности самоотказа – отказываются от себя всецело, но именно эта всецелость ведет к участнению – к разрывам цельного бытия личности – к тем трагическим надломам, в которых может быть (именно в алеатической модальности) случиться событие «проблеска истины», и распознание этого – становится особенной проблемой, решение которой требует выхода за пределы индивидуальных возможностей (общение, как и поступок тут разворачивают метафизические диспозиции) и за пределы личного самосознания (которое отнюдь не отличается классической самопрозрачностью, - «карамазовская » страстная природа заявит о себе в каждом из карамазовых). Самоотказ героев Достоевского не частичен, сопряжен с проблематизацией лично-жизненной существенности смысла тех безусловных для наивного верующего сознания всеобщностей, которым, как залось бы, остается только довериться и пойти по пути «личного самоотвержения»…но важен не путь а смыслотворчески-генеративное движение, не самотвержение, а критические перверсии мотивов, приводящие, например, к самоубийству, которое также есть закономерное личное самоотвержение, рождающееся именно из честного отношения (ср. ницшеанская «интеллектуальная честность») к вопросам смысложизненного исполнения, таким, например, как искание абсолютных оснований веры («сознать, что нет Бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость….» , - рассуждает Кириллов), в то время как сама подлинная вера обретается через «горнило сомнений».

Достоевский, по Вашему, «противопоставлял личностную самоотверженность эгоистическому самоутверждению», - мне представляется, что линейно-оппозиционарные схемы понимания «метафизических экспериментов» Достоевского просто не годны для прояснения существа дела, - подобные противопоставления, как выразился бы Делез, «дают лишь ложный образ различия». А Достовеский, как раз обращение к «проклятым вопросам» генерирует множество сериально расходящихся различий, в игре которых, безусловно, присутствует некторая антиномичность, но сама по себе она подрывает классическое платоническое иерархизирование бытия на основе ранжирующего различения и соотнесения Высшего и Низшего, хотя без такого соотнесения жизнь теряет смысл....Но вопрос не в том, с чем соотносить, а как соотносить и что выносить в горизонт действенного миропонимания, проникнутого патосами природы, когда и решать-то надо сейчас - на акмеическом краю экзистенциального надлома - в при-сутствии.

Личность есть как сущая в реально-жизненной полиипостасности, когда каждая ипостась может артикулироваться в серии «проклятого вопроса» и страшного события-поступка (обнаружением «подпольного человека»), - личность принимает на себя заботу самособирания, которое может быть мотивированно «чувством касания миров иных», но искомая самособранность как прихождение к «высшей идее» или «высшей ценности» не предзадана у Достоевского, - сама идея, в безусловно превосходящем характере которой нет сомнения, требует особого приятия, и вот здесь уже начинаются страшные «аберрации»: вера оказывается ничто без сомнения, сомнение же проявляет свободу, а свобода может обернуться своеволием, без возможности которого нет ее как свободы: «Кто покусится на свободу и на жизнь человека, тот сам погибнет. В этом тайна Раскольникова…(который становится рабом своей страсти и идеи)...свобода обращается в свое отрицание. Достоевский видит и изображает этот мистический распад самодовлеющего дерзновения…» Г.Флоровский, - « Антиномия человеческой свободы разрешается только в любви….. И снова Достоевский с жуткой прозорливостью изображает эту трагическую и антиномическую диалектику любви, - не только любви к женщине, но и любви к ближнему. Великий Инквизитор - жертва несвободной любви к ближнему»). Как выразился Бердяев, «опытная метафизика человеческой природы» - вот чем занимается Достоевский, и такая метафизика не укладывается в монологическое истолкование, а представляет более всего проблематический статус смысложизненных исполнений Личности .

4. Вот Вам еще пример проблематического обращение одного и того же: ценностно значимое самотвержение в смысле утверждения себя в сверхличной общности, будь то семья или и церковь (а Государство?) – почему бы не истолковать это задание с ницшеанских позиций, когда «верховные ценности суть особый случай воли к власти», «добрый человек» по своей «гиперболической наивности» (Ницше) не замечает, что воля его к власти высших идеалов есть та же самая человеческая воля, но в перверсивной форме, ибо принимает на себя маску бессилия, в котором действует все та же та же сила, бросающая «ценности поверх через себя» - «бросает их тому, что существует само по себе» (М.Хайдеггер), т.е самотвержение проникнуто патосами самоотчуждения, предельная категория которого есть закрываемое моральностью «ничто», которое трудно нести, даже труднее, чем высшие ценностно-смысловые основания, в опоре на которые делается усилие к сокрытию «ничто», в то время как ницшеанский "перевернутый платонизм" культивирует нигилистическое дионисийски восторженноое самовоздвижение, чреватое личностной самоотверженностью, когда можешь сам быть своим судьей и мсителем своего закона" (Ведь есть чувства, которые грозят убить одинокого; если это им не удается, они должны сами умереть!", - ASZ: "О пути созидающего").

Длинный получился пост, sorry.